Чашка теплого света. Как найти внутреннюю опору и научиться беречь и ценить себя - Марита Захарова Страница 37

не разрушая, а меняя. В ветре она, что скалы шлифует и семена разносит. В музыке, что без борьбы в душу входит и меняет ее. В природе, молнии, что небо зажигает. В пламени свечи, что от дыхания гаснет, но, в огонь перерастая, путь освещает. Светосила не в том, чтобы устоять. А в том, чтобы светить. Даже когда ветер гнет. Даже когда кажется, вот-вот сломаешься. Даже когда буря насквозь продувает. Светосила не уходит. Она остается. В каждой травинке, в каждой капле дождя, в каждом движении. Она проходит сквозь нас. Когда я впервые почувствовала ее – будто родник в груди забил. Плакать хотелось и обнимать весь мир.

Как часто мы мечтаем начать с чистого листа? Без боли, без прошлого? А если бы ковыль ветра боялся – степи бы не было. Не прими я свою боль – не узнала бы я светосилу. И вот, на десятый день безмолвия мне открылась простая истина: не бороться с болью надо, а прорастать сквозь неё. Она не в том, чтобы стать неуязвимой. Она в том, чтобы оставаться живой. Как на старой кухне, где бабушка месила тесто. Там всегда пахло теплом и надеждой. Она говорила: «Тесто должно выстоять». И я теперь понимаю: это не про муку и воду. Это про нас. Светосила – это не просто выстоять. Это помнить, что ты жив, даже когда кажется, что ветер тебя сломал.

Не каждый на випассане встречается с физической болью. Но каждый – со своими демонами. Со своей тьмой, из которой светосила прорастает. Светосила, она не про силу без слабости. Не про железо внутри. Она про мягкую силу, что не ломает, а ведет вперед. Про то, что саму жизнь возможной делает. Теперь я знаю: есть в нас места, где когда-то было больно. Места, где дыхание замирало, где сердце закрывалось. Но именно там и начинается рост. Именно там появляется просвет. Не чтобы скрыть, а чтобы пройти. Не чтобы стать тверже. А чтобы стать живее.

Раньше думала: боль ломает. Делает слабее. Но степной ковыль учит другому. Он не прячется, не уходит в землю, не сопротивляется. Стоит на виду, навстречу ветру, солнцу, буре.

Я искала свет где-то далеко. В ретритах, степи, прошлом. Но свет был здесь. Он нашел меня в этом городе, в этой жизни. Как нашел меня Дон. Знаешь, иногда судьба подмигивает тебе с хитрой нежностью: вот, мол, не зря всё было, не зря. Да, Дон отыскал меня в Москве. В этом огромном городе меня угораздило попасть именно в Донской район. Теперь в паспорте штамп, как родинка, как метка судьбы: беги не беги, а от себя не убежишь. И каждый вечер, возвращаясь домой, я вижу эти буквы на стене – «Донской». Будто река протягивает руку через полстраны и говорит: «Я здесь. Я рядом».

Светосила живет в каждом из нас. В том, как мы поднимаемся после падения. В том, как улыбаемся сквозь слезы. В том, как продолжаем любить, даже когда сердце разбито. И если ты сейчас читаешь эти строки, знай: твоя светосила тоже ждет тебя. Она в каждом твоем вдохе, в каждом биении сердца. Она это ты.

* * *

хочу встать на носочки, закружиться,

вскинуть голову, растрепать волосы.

хочу легкости, оторваться от земли, оказаться в зефирном облаке,

в Земфирном отзвуке.

хочу юности, в ситцевой юбочке парить бабочкой,

обнимать бабушку.

бархатом укутать память,

чтобы ничего не забыть, не изъять.

не променять плату материнскую

на карту платиновую.

опять

слышать дыхание легкое,

наполнять легкие,

бежать.

ЧАСТЬ V

Дальше я сама

Светосила (без) разрешения

Иногда я думаю, что жизнь похожа на пирог. Не тот глянцевый, с обложки кулинарного журнала, а домашний, с неровными краями. Бабушка всегда приговаривала: «В пирожках главное – изюминка». Вот мне и достался пирог с сюрпризом. Таким, знаешь, что разрезаешь и замираешь. Внутри не яблоки с корицей, не вишня с сахаром, а что-то совсем другое. Одиночество, оно ведь тоже может быть начинкой. Густой. Тягучей. Со специями: щепотка отчуждения, горстка странности и капля того самого чувства, когда ты будто везде чужой.

Я жила в крошечном военном городке. Всё как на ладони. Несколько хрущевок, прижавшихся друг к другу, как замерзшие воробьи. Школа с облупившейся краской. Детский сад, пахнущий подгоревшей манкой и влажными варежками. Дом офицеров с выцветшими афишами. Всё это было обнесено колючей проволокой, словно кто-то боялся, что городок убежит в лес. Но кто-то всё-таки убегал. Это была я. Я научилась исчезать незаметно. Деревья принимали меня, как свою. Я обнимала их шершавые стволы, подглядывала за птицами и всегда находила дорогу домой по солнцу.

Но однажды солнце сместилось. Мы переезжали в новый городок. И страх поднялся, как вода после дождя: а вдруг там я снова буду чужая? Вдруг не примут? Вдруг там не будет моего леса? Классная на меня постоянно жаловалась маме. Я часто писала «классная» и забывала добавить «работа». И она отчего-то решила, что я делаю это специально. Издеваюсь над ней. Какая она будет, новая «классная»? Но кому есть дело до детских страхов, когда есть приказ. Мы переехали в другой городок.

Такой типичный, советский, с гипсовым Лениным на центральной площади. Мы опять жили за колючей проволокой. Я много читала – особенно фантастику – и начала воображать, что мы живем в резервации. Как в книгах. Это хоть как-то спасало. Долго представлять не пришлось. Очень скоро над нашим городком расстреляли чернобыльское облако. Как в детской считалочке: «Вышел месяц из тумана, вынул ножик из кармана…» Честно. Я до сих пор не знаю, что там именно они с ним делали, с этим облаком. Из детей мы стали подопытными.

К нам регулярно приезжали делегации врачей из Москвы. Нас выстраивали, как оловянных солдатиков, по росту, по классам. Белые халаты шуршали. Аппараты гудели. Врачи что-то записывали в блокноты. А мы теребили застиранные воротнички форменных платьев и смотрели в пол, куда-то в междустрочье кафеля. Чтобы не встречаться взглядами. Нам выдали чернобыльские удостоверения. Звучит как что-то из мира фантастики, только вот справки о праве на отселение были настоящими. Благодаря этим справкам отличников