Что нам нужно для счастья? Как не прожить чужую жизнь - Игумен Нектарий (Морозов) Страница 7

Сегодня часто употребляется такое выражение как «проявленность» и, кажется, что к жизни христианской оно не имеет никакого отношения. Но на деле это не так. Не проявившись, то есть не узнав себя, не поняв себя, как можно делать серьезнейший выбор – выбор жить с Богом, выбор жить уже сейчас ради той жизни, которая не закончится никогда? Этот выбор, даже если человеку и покажется, что он его сделал, будет оставаться не вполне осознанным, незрелым, не личным.

Эта исходная непроявленность и есть одна из важнейших причин того, почему люди, уже, казалось бы, религиозно определившиеся, то есть пришедшие в храм, обратившиеся к Богу, так часто остаются, по слову Апокалипсиса, теплохладными[9], то есть не живущими жизнью христианской всерьез, по-настоящему, сомневающимися, колеблющимися, «не устроенными во всех путях своих»[10].

Что совершенно логично: если ты не знаешь, кто ты, не знаешь своих желаний и стремлений, не понимаешь себя самого, если ты то ли есть, то ли тебя нет, то как ты можешь что-то делать по-настоящему основательно?

Никак.

Возвращаясь к вопросу об ответственности, подытожу: ответственность за свою жизнь перед Богом – это одновременно и обязанность, и возможность жить по максимуму, не пренебрегая ничем из того, что Он дал нам. И учась при этом день за днем разбираться, что из этого важнее и что – самое важное.

Или иначе: в чем заключается смысл. Смысл жизни в целом. И лично ваш смысл.

Смысл как базовая потребность

Когда заходит речь о смысле, то лично мне всегда невольно вспоминаются два человека, живших примерно в одно и то же время (один из них был младше и считал другого своим учителем, что не мешало ему не соглашаться с ним едва ли не во всем[11]) и занимавшихся, опять же, примерно одним и тем же.

Первый из них – Зигмунд Фрейд[12], создатель психоанализа. Вот что говорил о смысле жизни он: «В тот момент, когда человек начинает задумываться о смысле и ценности жизни, можно начинать считать его больным».

Франкл же, напротив, считал смысл базовой потребностью, тем, без чего человек не может быть действительно счастлив, без чего его жизнь никогда не станет полноценной.

Оба они жили в Вене, и обоих там застал приход к власти нацистов. И у обоих появилась возможность уехать в США. Загвоздка была лишь в том, что с собой нельзя было взять всех родных.

Фрейд уехал – вместе с женой Мартой и дочерью Анной. А четыре его сестры не смогли выехать вместе с ним и впоследствии погибли в Терезиенштадте[13] и Треблинке[14].

Франкл мучился сомнениями: он не хотел оставлять в Вене родителей и уезжать без них (а их бы так же не выпустили, как и сестер Фрейда), и в то же время желание продолжить уже начатую им работу, в которой он видел главную цель своей жизни, свое предназначение, было до крайности сильным. Обсуждать подобный вопрос с родителями было бы непросто, поэтому вся борьба происходила невидимо, в его душе. И вот как-то раз он возвращался домой, думая именно об этом – какое решение принять. И уже будучи дома, увидел, что его отец принес туда из разгромленной нацистами синагоги отколотый кусок скрижали с заповедями Синайского законодательства. Погруженный в свои непростые размышления, Франкл взял обломок в руки и машинально прочел надпись на нем. Она гласила: «Чти отца твоего и матерь твою, и благо тебе будет[15]…» После этого сомнений больше не было, он остался с родителями и разделил с ними горькую судьбу узников концлагеря, а точнее – концлагерей. Ему пришлось побывать в четырех: Терезиенштадт, Освенцим[16], Кауферинг III[17] и Тюркхайм[18] – названия, от которых стынет в жилах кровь. Это был подлинный ад на Земле, в котором сгинули его отец, мать и любимая жена. Но он – выжил.

Эмигрировавший в Великобританию Фрейд страшно страдал от прогрессирующего рака неба. Никакое лечение не улучшало его состояние, полость рта гнила, запах был таким сильным, что его любимая собака не хотела подходить к нему. Выносить боль и бессилие было настолько трудно, что он обратился к ухаживавшему за ним доктору Максу Шуру с просьбой «помочь ему умереть». И тот действительно оказал ему такую помощь, введя смертельную для него в силу возраста и ослабленности болезнью дозу морфия.

А Франкл… Франкл проходил круги того самого ада концентрационных лагерей – один за другим. Он жил словно внутри самой смерти: каждый день нужно было идти сквозь толщу боли, избиений, издевательств, голода, невыносимой усталости. Наблюдать, как умирают люди, бывшие или ставшие близкими. Видеть как на ладони свою собственную гибель и чудом ускользать от нее. Чудом…

Когда он только прибыл в Терезиенштадт, то у входа в лагерь стоял какой-то человек, который распределял вновь поступивших узников: «Направо… Налево… Направо…» Одним мановением руки он направил налево и Франкла, после чего повернулся к нему спиной как к кому-то, кого больше нет. Человеком этим был Йозеф Менгеле[19].

Франкл, повинуясь внутреннему чувству… повернул направо. Словно знал, что все, отправленные «налево», закончат в этот день свою жизнь в газовой камере.

И так происходило не раз, не два, не три. Из таких эпизодов складывалась вся его лагерная жизнь. И хотя я вижу в этом промысл Божий и милость Божию к этому удивительному человеку, я вижу так же и то, что исходило собственно от него: в каждом дне, каждом часе, мгновении движения через этот ад он находил смысл. И его логотерапия, которую буквально можно было бы объяснить как лечение смыслом, сформировалась и закалилась именно в этих условиях как утверждение непреложной истины: человек может обрести смысл, что бы ни окружало его и как бы близок к смерти он ни был. И именно смысл дает ему шанс смерти избежать; делает его жизнь действительно жизнью, а не пустой и досадной тратой времени.

Почему это так и почему я тоже в этом настолько убежден – не имея опыта Франкла, но полностью разделяя его уверенность? Дело в том, что жизнь, лишенная смысла, всегда подчинена моментам и обстоятельствам. В том числе и даже чаще всего – тем моментам и обстоятельствам, которые не вполне находятся в нашей власти или даже совершенно не подчинены ей. Без смысла мы становимся предельно зависимыми от того, что находится вне нас, без него у нас очень легко отнять радость бытия и ощущение его ценности. Финансовый неуспех, болезнь, крушение карьеры, предательство близкого человека, смерть ребенка – и все рушится, летит в тартарары, и ты тоже летишь туда. Но когда есть смысл… Когда есть что-то большее, чем все прочее, – ради чего ты хочешь жить, а в идеале готов при необходимости умереть, – то, реализуя это, человек приобретает удивительную свободу, поразительную независимость от обстоятельств, способность быть счастливым, несмотря ни на что и вопреки всему, что могло бы этому помешать. И мера этой способности определяется лишь тем, насколько велик тот смысл, который находит, обретает для себя человек.

Говоря о смыслах, предельно важно понимать, что они не есть некие абстрактные и прекрасные идеи, что-то универсальное, какие-то модели, подходящие всем и каждому. Есть масса чужих смыслов, и огромная ошибка пытаться сделать их своими. Можно надеть чужую шляпу или пальто – пусть даже они будут велики или малы. Это грозит лишь небольшим неудобством и, возможно, будет выглядеть забавно. Но нельзя воспринять чужой смысл и пытаться жить им – это будет чужая и потому несчастливая, неудачно прожитая жизнь. Подлинный смысл может быть лишь собственным, родившимся из сердца самого человека, чаще всего – выстраданным, но точно непридуманным.

Поэтому и нельзя пытаться дать кому-то смысл, тем более – навязать его. Лучшее, что возможно здесь, – это ориентировать человека на поиск смысла. И поистине высочайшей похвалы в этом отношении заслуживают родители, которые сызмальства учат своих детей искать в жизни и вообще в каждой ситуации смысл и предоставляют им в этом отношении полную свободу. Смыслоориентированность – это такое благо, значение