Евгений Елизаров - Великая гендерная эволюция: мужчина и женщина в европейской культуре Страница 36

Добавим, что изречения, приводимые Плутархом, – это, как правило, тщательно выверенные и документированные свидетельства; он собирал их всю жизнь и публиковал только то, что не вызывало сомнений.

То же мы встречаем у Афинея: «Так спартанцы осуществляют жертвоподношения богу Эросу перед воинами, выстроенными для боя, потому как полагают, что их спасение и победа зависят от дружбы между мужчинами, стоящими в строю <…> И опять, так называемый Священный отряд в Фивах состоит из любовников и их избранников, проявляя таким образом величие бога Эроса в том, что бойцы отряда избрали погибель со славой перед невзрачной мизерной жизнью»[216].

Словом, что бы сегодня ни говорилось об отсутствии прямых доказательств, античному обществу возможность поставить однополую любовь на службу государству не кажется чем-то диким. Можно предположить, что и те триста спартанцев, что, стяжали бессмертную славу в фермопильском ущелье, были совсем не чужды друг другу.

Не отличалось половым однообразием и гендерное поведение их командиров. Так, о Цезаре Светоний пишет: «…чтобы не осталось сомнения в позорной славе его безнравственности и разврата, напомню, что Курион старший в какой-то речи называл его мужем всех жен и женою всех мужей»[217].

Гай Светоний Транквил – человек другого времени и уже другой морали. Именно поэтому в его словах различаются мотивы осуждения («позорной славе его безнравственности»). Но сам Рим времен Цезаря не видит в поведении своего консула решительно ничего компрометирующего. Так, и по современным нормам не возбраняется даже гордиться склонностью командира к некоторым нарушениям общественной морали, например, к изысканному сквернословию в строю. Но попробуем представить, как наши молодые солдаты, при торжественном прохождении по Красной площади поют про своего Верховного главнокомандующего нечто вроде того, что «распевали воины в галльском триумфе:

Прячьте жен: ведем мы в город лысого развратника.Деньги, занятые в Риме, проблудил ты в Галлии»[218],

– и мы поймем всю разницу умосостояний. А для того, чтобы понять, почему Цезарь при «безнравственности и разврате» все-таки остается «божественным» (сколько-нибудь скомпрометировавший себя император лишается Светонием этого титула), приведем другое описание: «Мало того, что жил он и со свободными мальчиками и с замужними женщинами: он изнасиловал даже весталку Рубрию. <…> Мальчика Спора он сделал евнухом и даже пытался сделать женщиной: он справил с ним свадьбу со всеми обрядами, с приданым и с факелом, с великой пышностью ввел его в свой дом и жил с ним как с женой. <…> Он искал любовной связи даже с матерью, и удержали его только ее враги, опасаясь, что властная и безудержная женщина приобретет этим слишком много влияния. <…> А собственное тело он столько раз отдавал на разврат, что едва ли хоть один его член остался неоскверненным. В довершение он придумал новую потеху: в звериной шкуре он выскакивал из клетки, набрасывался на привязанных к столбам голых мужчин и женщин и, насытив дикую похоть, отдавался вольноотпущеннику Дорифору: за этого Дорифора он вышел замуж, как за него – Спор, крича и вопя как насилуемая девушка»[219].

Как видим, осуждение встречается лишь там, где переступается некий предел, в «разумных» же дозах простительно все. На этом фоне неудивительно, что не в одной литературе и не только во времена Сафо, Ксенофонта, Платона, но и в значительно поздние, оставаясь однополой, искренняя любовь ничем не пятнает себя. Так, у Вергилия, в самом конце I века до н. э., осажденные превосходящими силами тевкры посылают к Энею юношей, связанных чистой любовью:

С Нисом был Эвриал; ни в рядах энеадов, ни преждеВоин такой красоты не носил троянских доспехов.Юность лишь первым пушком ему отметила щеки.Общая их связала любовь и подвигов жажда[220],

и именно это чувство, поставленное на службу отечеству, помогает им свершить подвиг, которому надлежит остаться в веках:

Счастье вам, други! Коль есть в этой песне некая сила,Слава о вас никогда не сотрется из памяти века[221].

Словом, не будет преувеличением сказать, что античное общество даже за пределами военного лагеря не находит ничего зазорного ни в однополой любви, ни в разнополярной организации гендера. Не случайно даже история Рима, куда менее Греции терпимого к ней, не знает законов против гомосексуальных связей. В анналах упоминается лишь Закон Скатиния (Lex Scantinia), но и тот запрещает полноправному римскому гражданину вступать в половой контакт с мужчиной лишь в пассивной роли, дабы не поставить под сомнение собственную мужественность. При этом сколько-нибудь систематического его применения в анналах не отмечается; есть мнение, что он использовался преимущественно в политических целях. Там же, где не затрагивается честь римского гражданина, молчит и этот закон. По словам Сенеки-старшего, отца знаменитого философа, «Это непристойное действие (пассивная роль в отношениях с другим мужчиной) – преступление для свободного, необходимость для раба и обязанность для вольноотпущенника». Кстати, тот же Светоний осуждает Цезаря лишь за единственный случай: «На целомудрии его единственным пятном было сожительство с Никомедом, но это был позор тяжкий и несмываемый, навлекавший на него всеобщее поношение»[222]. В целом же из двенадцати цезарей, биографии которых были составлены им, связи с мужчинами не имели только двое, однако титул «божественный» упоминается по отношению к пяти.

Впоследствии издавались и другие, в частности декрет императора Феодосия I, где предусмотрена казнь через сожжение для тех, кто предает себя позору, но и здесь говорится лишь о пассивном гомосексуализме. При императоре Юстиниане законодательство расширяется, теперь смертной казнью карается любой его вид. Однако и эти законы в полной мере не применялись. Императорская казна долгое время продолжает собирать налоги с мужчин из публичных домов, другими словами, сквозь пальцы смотрит на законодательные запреты. Лишь в Средние века в Европе начинается действительное преследование гомосексуализма.

В перемене взглядов немалую роль сыграет христианская проповедь. Уже в послании Павла во весь голос звучит обличение: «…женщины их заменили естественное употребление противоестественным; подобно и мужчины, оставив естественное употребление женского пола, разжигались похотью друг на друга, мужчины на мужчинах делая срам и получая в самих себе должное возмездие за свое заблуждение»[223]. Правда, в это время мало кто слышит апостола: христианские секты находятся на самой периферии греко-римской культуры. К тому же и его голос является свидетельством того же непреложного факта – дело вовсе не в «падении нравов», перед нами куда более фундаментальные сдвиги, ибо половое влечение человека становится все менее зависимым от пола. Пусть физиология и продолжает диктовать ему свою волю, но удовлетворение ее настояний уже перестало опираться исключительно на биологически значимые ориентиры, ключевую роль в половой коммуникации теперь играет не пол, но гендер.

Таким образом, половая коммуникация практически полностью вытесняется межгендерной и становится во многом независимой от биологического пола.

Это обстоятельство имеет чрезвычайное значение. Половая коммуникация и порождаемое ею чувство – это один из контрфорсов европейской культуры. Поэтому его деформация может обрушить все ее здание, что способно повлечь за собою самые непредсказуемые последствия. Правда, в исходной точке развития социума оно остается незначительным, но, как свидетельствуют памятники, зародыш угрозы оказывается вполне жизнеспособным, и нам предстоит это увидеть.

Кроме того, эта коммуникация расходится с межпоколенной, и, вероятно, смутное осознание социумом этих фактов приводит в действие механизмы защиты. Одними из них становятся моральные (нередко юридические) запреты.

Выводы

1. С развитием деятельности и диверсификацией вещного мира межполовая коммуникация начинает вытесняться межгендерной. Носителем же знаковых для гендера поведенческих форм может быть обладатель органических особенностей, смещенных в сторону противоположного полюса полового диморфизма. Это означает рождение специфического предмета чувственного познания. При этом предмет последнего перестает определяться исключительно биологическими признаками пола, а само познание – руководствоваться ими.

2. Не в последнюю очередь гендерные роли мужчины и женщины определяются их существованием в иных вещных мирах, а следовательно, и в иных сферах социальной практики. Как следствие, межгендерная коммуникация начинает ограничиваться лишь узким сегментом немногих взаимно перекрещивающихся областей. Отсюда коммуникация теряет непосредственную связь не только с деторождением. Под давлением гендерных стереотипов социализация новых поколений начинает воспроизводить носителя гендерных же моделей поведения. В силу этого смещение гендера относительно биологического пола закрепляется и усиливается.