Император Пограничья 20 - Евгений И. Астахов Страница 25

столешнице дрогнули. Лицо его окаменело, превращаясь в ту хмурую, непроницаемую маску, которую носил на переговорах, допросах и похоронах. Он не ответил. Не потому что нечего было сказать, а потому что ответа на эти слова не существовало. Любой ответ выглядел бы оправданием, а оправдываться означало признать за собеседником право судить. Рогволодов промолчал, и тишина после его молчания была красноречивее любой реплики.

— Господа, мы здесь не для того, чтобы сводить счёты, — вмешался Мстислав Давыдович, и голос его из гродненской скрижали прозвучал с мягкой укоризной. — Данила Глебович прав в одном: того, что есть, недостаточно. Вопрос в том, как распорядиться тем, что имеем. Орден сидит в Минске полвека и простоит ещё столько же, если мы будем тратить силы на взаимные пикировки. Давайте лучше обсудим патрули и разойдёмся — у каждого из нас хватает забот в собственном княжестве.

Казимир кашлянул, переводя разговор на технические вопросы по злосчастным патрулям, и заседание потекло дальше. Обсуждали перемещения рыцарских разъездов, согласовывали графики наблюдения, распределяли расходы на содержание приграничных дозоров. Данила участвовал, отвечал на вопросы, давал рекомендации. Голос его был ровным, деловитым.

Внутри было привычно пусто. Давно знакомая пропасть, которая ощущалась каждый раз, когда кто-то произносил имя Чародея в его присутствии, обращая это имя в упрёк.

Всеслав «Чародей» Брячиславич. Двоюродный дед, могущественнейший метаморф Белой Руси, князь, под чьей рукой Минский Бастион был сильнейшим в союзе. Потом пришёл Гон. Семья Всеслава по несчастливой случайности оказалась за пределами Бастиона, в Гродно, у родни. Бездушные прорвали оборону города. Жена, двое детей — все погибли.

Всеслав, находившийся в это время в Минске, узнал о гибели семьи и сломался. Горе переплавилось в одержимость: найти причину, найти виноватого. Кто-то должен был ответить за смерть жены и детей, и безумный разум требовал объяснения, которое можно ухватить и к которому можно прибить свою ненависть. Орденские проповедники нашли его в этом состоянии. Были терпеливы, неотступны, ласковы. Всеслав искал виноватого — они дали ему виноватого. Их яд сочился медленно и неуклонно: технологии Бастиона приманили Бездушных, как мёд приманивает мух. Твоя семья погибла из-за машин и станков. Откажись от технологий — и Гон не вернётся.

Всеслав поверил.

Сломленный горем, некогда великий маг сдал Бастион без боя, убеждённый, что спасает свой народ от следующей волны тварей. Орден вошёл в Минск «освободителем от технологической скверны», и народ, потрясённый решением князя, не сопротивлялся. Кто поднимет руку на Чародея?

Во время следующего Гона Всеслав умер. Одни говорили, от горя. Другие — от осознания чудовищной ошибки, ведь Гон пришёл снова, несмотря на запечатанный Бастион, и доктрина Ордена оказалась ложью. Орден к тому моменту укрепился так, что выбивать его стало некому. Род Рогволодовых не уничтожили. Оставили в живых, что было хуже. Позволили потомкам Чародея сохранить титул «князей Минских» в насмешку. Князья без столицы, правители без города.

Данила не оправдывал Всеслава. Не искал утешительных объяснений вроде «его обманули» или «он не виноват». Обманули — да. Потерял разум от горя — да. Однако князь, сдающий свой город, виновен при любых обстоятельствах. Даже безумный. Потому что князь обязан быть сильнее безумия, сильнее горя, сильнее любой пропаганды, или не быть князем вовсе. Эта вина рода была не абстракцией. Данила жил с ней каждый день, прикалывая фибулу к куртке. Каждый белорус знал, почему Минский князь не улыбается на пирах.

Дед, брат Всеслава, пытался исправить ошибку силой. Собрал дружину и повёл в лобовой рейд на орденский гарнизон. Бессмысленная атака, о которой Данила знал всё, включая каждую тактическую ошибку. Дед погиб, половина людей погибла, гарнизон устоял.

Отец пошёл другим путём: двадцать лет писал письма в Москву, просил аудиенции, составлял меморандумы, заключал союзные договоры. Умер с пониманием, что Голицыны никогда не помогут в той мере, в какой это необходимо Белой Руси.

Данила извлёк уроки из обоих примеров: ни героизм в лоб, ни дипломатия по отдельности не работают. Нужна внешняя сила, которой у Белой Руси нет и никогда не было. Нужен союзник, у которого она есть. Двадцать лет он ждал такого союзника. Пока — безрезультатно.

Заседание Рады закончилось ничем, как заканчивалось всегда. Согласовали финансирование дозоров, отметили перемещение патрулей, поручили разведке уточнить данные. Привычные слова, привычные решения, за которыми не стояло ничего, способного изменить расклад сил. Экраны скрижалей погасли один за другим, и зал опустел.

Данила вернулся в свои три комнаты, снял куртку и повесил её на крючок у двери. Серебряная фибула тускло блеснула в свете настольной лампы. Зубр на фоне крепостной стены. Он посмотрел на неё, постоял секунду, отвернулся и сел за стол, придвинув к себе карту с булавками. Красные, синие, жёлтые точки. Четырнадцать гарнизонов, восемнадцать маршрутов, десятки имён. Данила провёл пальцем по южному участку, где появились два новых разъезда, и взял карандаш, чтобы отметить изменения.

Делать то, что делал каждый день. Готовиться к войне, которую его предок проиграл без боя. Ждать союзника, который, возможно, никогда не придёт. Ждать и не сдаваться, потому что сдаваться в его роду уже пробовали, и ничего хорошего из этого не вышло.

* * *

Месяц. Целый месяц ушёл на то, чтобы превратить замысел в действие, и за этот месяц я убедился в старой истине: война зачастую выигрывается не на поле боя, а на складах и в кабинетах, где считают бочки с солониной и подковы для лошадей.

Первой задачей стали суда. Две тысячи человек с оружием, припасами и артиллерией не посадишь на пяток рыбацких лодок. Коршунов через своих людей начал скупать и фрахтовать речной флот. Работал осторожно, через подставных купцов и доверенных посредников, никогда не нанимая больше двух судов у одного владельца.

За три недели собрали то, что требовалось: пятнадцать крупных судов: расшивы, широкие грузовые плоскодонные посудины, и баржи двух видов. Изначально планировалось брать только плоскодонные суда — они безопаснее на мелководье. Однако в сжатые сроки собрать необходимое количество таких оказалось невозможно, пришлось фрахтовать в том числе килевые баржи. Получилась разношёрстная флотилия, зато укомплектованная

Каждая расшива и баржа с относительным комфортом вмещала до ста двадцати человек или до двухсот при сверхплотной посадке. Кое-кто из офицеров предлагал набить туда по сто восемьдесят бойцов, но это превратило бы для них всё путешествие в настоящую муку. И к конечной точке вместо боеспособной армии я получил бы вымотанных и выжатых досуха доходяг.

Также зафрахтовали шесть средних ладей по пятьдесят пять мест. Четыре быстроходных струга для офицерского состава, магов, гвардейцев и разведки, по сорок человек на