Император Пограничья 20 - Евгений И. Астахов Страница 30

Ладьи с провиантом подошли за час до заката, и на рассвете караван снялся с якоря, продолжив путь вверх по Волге. Следующая остановка — Ярославль.

* * *

Суд начался в полдень, когда солнце встало над внутренним двором Бастиона и обрушилось на головы собравшихся рыцарей белым слепящим жаром. Двор, вымощенный крупным булыжником ещё при строителях Бастиона, был окружён с трёх сторон стенами из серого камня, а с четвёртой упирался в административный корпус штаб-квартиры. Над входом, врезанный в кладку, висел чеканный серебряный крест в два человеческих роста, пускавший отблески на лица зрителей.

Рыцарей на дворе собралось около сорока. Стояли полукругом, в доспехах, при оружии, с одинаковым выражением праведной готовности на лицах. Присутствие на суде считалось почётной обязанностью. Новобранцы жались к стене, привыкая к ритуалу. Те, кто постарше, стояли расслабленно, заложив руки за спину. Для них зрелище давно утратило новизну.

Двое подсудимых стояли на коленях в центре полукруга, перед деревянным помостом в две ступени. На помосте, в кресле с высокой спинкой, сидел комтур Зиглер из четвёртого капитула. Перед ним на складном столике лежали конфискованные вещи: связка чертёжных принадлежностей, набор гаечных ключей разного калибра, два свёртка с измерительными рейками и уровнем, потрёпанная тетрадь с записями. Рядом — рекомендательное письмо от кузнечной гильдии, развёрнутое и придавленное камнем.

Дитрих фон Ланцберг стоял в тени галереи второго этажа, опёршись локтями о каменные перила. Отсюда двор просматривался целиком: и помост, и подсудимые, и затылки рыцарей, выстроившихся полукругом.

Зиглер зачитывал обвинение ровным сухим голосом, без той гулкой театральности, которую предпочитали ортодоксы. Формулировки текли привычным порядком: «пособничество технологической скверне», «распространение орудий, противных догматам Ордена и воле Создателя», «осквернение земель, вверенных Ордену для защиты». Стандартный набор, не менявшийся десятилетиями.

Первый подсудимый, инженер-механик из Митавы, был худощавым мужчиной лет тридцати пяти, с коротко стрижеными тёмными волосами, отросшей щетиной и длинными пальцами, на которых Дитрих разглядел сверху характерные мозоли от инструментов. Петерис Озолс. Его вместе с караваном задержали по пути в Киев, где он рассчитывал найти работу при тамошнем Бастионе. При себе имел набор ключей, чертёжные инструменты и злополучное рекомендательное письмо. Человек просто ехал на заработки. Инженер стоял на коленях прямо, не сутулясь, глядя перед собой. Лицо побелело, но держался он ровно.

Второй, землемер, был постарше, лет за пятьдесят, с рыжеватой бородой и обгоревшим на солнце лицом. Его взяли с набором измерительных реек, верёвочным мерилом и уровнем. Инструменты примитивные, на границе допустимого по орденским стандартам. Землемер тихо всхлипывал, вытирая нос рукавом, и раскачивался из стороны в сторону.

— … за каковые деяния, — Зиглер возвысил голос ровно настолько, чтобы его расслышали в задних рядах, — именем Ордена Чистого Пламени и волею Гранд-Командора, вверившего нам суд и расправу над нечестивыми, приговариваю: Петериса Озолса, инженера из Митавы, уличённого в хранении и применении орудий технологической скверны, к смерти через повешение. Орудия скверны подлежат публичному уничтожению огнём. Землемера Якоба Круминьша, уличённого в хранении инструментов на грани дозволенного, к пяти ударам плетью и изгнанию за пределы орденских территорий. Да послужит сие нечестивцам уроком и предостережением.

Рыцари во дворе ответили коротким одобрительным гулом. Озолс не шелохнулся. Землемер упал на колени и зарыдал в голос от облегчения.

Дитрих некоторое время стоял неподвижно, глядя на затылок инженера. Человек, разбирающийся в устройствах и двигателях, способный прочитать заводской чертёж, собрать механизм, настроить привод. Повесить его означало сжечь библиотеку за то, что не понравилась обложка.

Впрочем, никто его вешать не собирался.

Маршал смотрел на двор с привычным спокойствием человека, давно наблюдающего спектакль, финал которого ему известен заранее. С Зиглером всё было решено четвёртый год подряд. Комтур оглашал приговор, конвоиры уводили осуждённых, а в реестре появлялась запись о казни. Механизм работал тихо и безупречно. Зиглер не задавал лишних вопросов. Дитрих не давал лишних объяснений.

Первый раз был совсем другим.

Четыре года назад суд над кёнигсбергским инженером по фамилии Бирман вёл комтур Хартманн — старик с негнущейся спиной, привычкой цитировать устав по параграфам и абсолютной, незамутнённой верой в каждое слово доктрины. Для комтура арестованные были носителями заразы, а чертежи и интструментами — язвами на теле мира, которые следовало выжечь. Хартманн верил в это с той же непоколебимой убеждённостью, с какой верил в необходимость молитвы перед едой.

Тогда Дитрих дождался оглашения приговора, спустился во двор и тронул соратника за локоть.

— Фридрих, — сказал он тогда негромко, — отойдём на минуту.

Они встали у стены, в тени под галереей. Хартманн смотрел выжидающе, сцепив руки за спиной. Дитрих привалился плечом к камню, изображая непринуждённость, хотя сердце колотилось так, что отдавало в уши.

— Приговор справедлив, — начал он. — Я не собираюсь его оспаривать. Мёртвый, этот инженер бесполезен, а вот, будучи живым, станет отличным… — он хотел сказать «инструментом», но в последнюю секунду передумал, — орудием. Казнить его мы успеем в любой момент, это никуда не денется, а вот заставить их работать на благо Ордена было бы куда разумнее

Хартманн нахмурился. Лицо его окаменело, морщины прорезались глубже.

— Работать, маршал? — переспросил старик с холодным неодобрением. — Еретиков⁈ Мы здесь не для повышения эффективности. Мы здесь для исполнения воли Создателя!

Дитрих мысленно вычеркнул первый довод и сменил подход.

— Не на свободе, — уточнил маршал, чуть подавшись ближе. — Под охраной. Без права покидать Бастион. Без права передавать знания кому бы то ни было. Я говорю об искуплении, Фридрих. Пожизненная служба Ордену, а не помилование. Пусть грязный еретик отработает свои грехи руками, а не болтается в петле. Разве покаяние через труд не угоднее Создателю, чем минутная казнь?

Хартманн заколебался. Глаза его сузились, подбородок чуть дёрнулся. Старик был набожен, и идея искупления зацепила его за правильное место, но не дожала.

— Устав предписывает казнь, — проговорил он медленно. — Я не могу…

— Устав предписывает уничтожение скверны, — перебил Дитрих мягко. — Скверна — в инструментах, Фридрих. Инструменты мы сожжём. А человек — сосуд, который можно обратить к пользе и тем спасти его бессмертную душу. Орден ведь не отказывается от трофейного оружия только потому, что его выковал еретик?

Хартманн замолчал. Взгляд его скользнул вниз, к собственному поясу, где висел клинок, снятый двадцать лет назад с убитого белорусского боярина. Дитрих проследил за этим взглядом и понял, что попал. Старик провёл пальцами по рукояти трофейного клинка, потом