Наследник пепельного клана - Андрей Любимов Страница 34

Клим хмыкнул.

— Вот это уже вкусно.

— Недостаточно, — сказал Алексей. — Мне нужен укус, после которого они поймут, что за Федота платят не один раз.

— Тогда надо не просто копать, — сказала Вера. — Надо выводить наружу того, кто это подпишет. Человека, которому выгодно не тонуть вместе с Ратскими.

Марфа Егоровна налила себе.

— У нас есть такой?

Алексей вспомнил светлые глаза, старый герб, вежливую жёсткость.

— Возможно.

— Оболенский? — сразу спросила Вера.

Он посмотрел на неё.

— Вы тоже об этом подумали.

— Потому что он слишком быстро предложил защиту. Такие люди не вкладываются без вторичного интереса. Если у Ратских в академических поставках грязный хвост, Оболенским это может быть выгодно.

Клим сплюнул в сторону окна.

— Терпеть не могу, когда хорошие мысли завязаны на князьях.

— У нас всё завязано на князьях, — сухо сказала Марфа Егоровна. — Даже дрова иногда.

Алексей встал.

— Я возвращаюсь в Академию.

Клим тоже поднялся.

— Я с тобой.

— Нет.

— Не начинай.

— Мне нужен ты здесь. С домом. С похоронами. С людьми. И с тем, чтобы найти, кто ещё кормился рядом с Егором. Если я заберу тебя в Академию, Ратские выиграют второй раз за вечер.

Клим смотрел тяжело.

— А если тебя там дожмут?

— Тогда мне всё равно нужно быть там, а не здесь.

— Ненавижу, когда ты прав, — буркнул старый вассал.

— Нет, — сказала Марфа Егоровна. — Ты ненавидишь, когда он похож на отца.

Это повисло между ними, как узкий нож.

Никто не ответил.

Похороны Федота назначили на следующее утро.

Ночью тело оставили в холодной комнате у восточного крыла, под лампой, с чистой простынёй и двумя свечами. Старик-отец ушёл не сразу. Перед уходом подошёл к Алексею и сказал:

— Не мсти за него красиво. Мсти так, чтоб было понятно, зачем человек умер.

И ушёл.

Эти слова остались с Алексеем, пока он поднимался на второй этаж за документами, пока спускался снова, пока натягивал перчатки, пока Вера собирала папки в портфель для возвращения в Академию. Они остались с ним даже тогда, когда Марфа Егоровна вдруг остановила его у самой двери.

— Подожди, — сказала она.

Он повернулся.

Она держала в руках не бумагу и не оружие.

Шарф. Тёмный, старый, мужской. Когда-то принадлежал отцу.

— Возьми, — сказала Марфа Егоровна.

— Зачем?

— Потому что на тебе опять то лицо, с которым мужчины уходят делать очень важные ошибки. А у этого шарфа дурная привычка напоминать, что шея у человека одна.

Он хотел отказаться.

Не из упрямства. Из той неловкости, которую иногда вызывают вещи сильнее оружия.

Но не отказался.

Взял.

Ткань пахла холодом шкафа и слабо — табаком, которого в доме давно не было.

Вера наблюдала молча.

И только когда они уже сидели в карете и усадьба осталась позади, сказала:

— Это было почти нежно.

— Не привыкайте. Она потом сама от этого страдает.

— Не она одна.

Он посмотрел на неё.

— Что?

Вера поправила очки и отвернулась к окну.

— Ничего.

Нет, не ничего.

Он услышал это по тону. По той самой осторожной мягкости, которую Вера обычно душила в себе ещё на вдохе. Она тянула его не к слабости — это было бы слишком просто и пошло, — а к человечности. К тем вещам, которые не позволяют силе быстро стать единственным языком.

И это раздражало.

И спасало.

А в памяти, против воли, уже жила другая — Елена Ратская, сидящая на краю стола в академической комнате, с этим её сухим интересом, с опасной честностью, с почти хищной готовностью смотреть не на то, кем он был, а на то, во что может превратиться.

Одна тянула назад, к человеку.

Другая — вперёд, к власти и цене.

Очень вовремя для мужчины, у которого под рёбрами вместо равновесия завёлся древний военный протокол.

В Академии их встретили без радости.

Дежурный у ворот увидел отметку времени, подпись возврата и сразу вызвал внутреннего куратора. Значит, за ними действительно следили. Алексей едва успел сдать пальто в секторе, когда в коридоре западного крыла его уже ждал Троицкий.

Тот стоял у окна, как будто прирос к камню ещё при постройке здания.

— Вы вернулись, — сказал он.

— Какой наблюдательный дар.

— Для вашего же блага.

— Это вы так называете слежку?

— Я называю это работой. Вы провели день вне контура в ситуации, где у вас были причины для эмоциональной дестабилизации. Учитывая утренний инцидент в палате и последующие события в вашем доме, я бы удивился, если бы вы не попробовали исчезнуть куда-нибудь глубже.

— Вас расстроит, если я скажу, что думал об этом?

— Нет. Меня бы расстроило, если бы вы сделали это достаточно умно.

Троицкий посмотрел на Веру.

— Архивный помощник может идти. С господином Пепельным я поговорю один.

— Нет, — сказал Алексей.

— Вы сегодня очень часто повторяете это слово.

— Потому что оно хорошо работает.

Троицкий помолчал.

— Ваш человек убит, — произнёс он так же ровно. — Мне уже доложили. И в таком состоянии вы интересуете меня куда больше, чем утром.

— Как трогательно.

— Я не трогателен. Я практичен. Люди с вашей линией, господин Пепельный, чаще всего ломаются не от боли. От справедливости. Им начинает казаться, что если их ярость оправдана, то и любой способ её приложения тоже почти оправдан. Это всегда очень скверный этап.

Сказано было слишком точно.

Алексей почувствовал, как под кожей медленно, неприятно идёт жара.

— Хотите меня запугать?

— Нет. Хочу, чтобы вы не соврали себе раньше времени.

Вера тихо сказала:

— И что вы предлагаете? Пристегнуть его к кровати?

Троицкий перевёл на неё взгляд.

— Нет. Более тонкие методы. Я лишь предупреждаю: если в ближайшие двое суток вы дадите резкий срыв дара, я получу право забрать вас из Академии. А там разговоры будут короче.

Он ушёл, не дожидаясь ответа.

Вера смотрела ему вслед с такой ненавистью, что это почти грело.

— Я всё больше мечтаю, чтобы он однажды поскользнулся на собственном достоинстве, — сказала она.

— В очередь.

Но шутка не удержала тяжесть внутри.

В комнате Алексей не сел сразу. Прошёлся раз, второй. Остановился у окна. Вернулся к столу.

Вера разложила бумаги по академическим поставкам.

— Смотрите, — сказала она. — Вот узел. Через «Сивер и Ланц» в учебный фонд Академии вошёл пакет модулей и стабилизаторов, списанных после пожара как «частично выработанные». Но подписи на переоценке идут не от вашей служебной группы, а через временный попечительский круг Ратских. Это уже скользко. А вот здесь — лучше.

Она подвинула лист ближе.

— Что?

— Отметка о ремонтном пакете для тренировочного блока западного крыла. Именно туда, где