Герои Русской весны. Личные встречи - Александр Валерьевич Сладков Страница 17

Я уже не стеснялся задавать Арсену Павлову вопросы едкие, которые могли бы вывести из себя многих, но Моторола всегда оставался спокойным, он все чувствовал, все понимал, не давая себя вывести из равновесия, а я намеренно это пытался делать, чтоб разукрасить эмоциями его интервью. Всплеска эмоций я не получал, но почти всегда Мотор в ответ рассказывал интересные вещи, например, при каких обстоятельствах он впервые снял маску перед камерой.

– Говорят, Моторола гламурный, он любит играть на публику. Как ты к этим разговорам относишься?

– Ну, я к этому отношусь негативно, потому что я не по своей воле стал популярным. Помните украинские военные поймали журналистов «Лайф-ньюс» под Краматорском? И сняли их, как будто они имели при себе ПЗРК? Тогда ко мне обратились журналисты, чтоб я дал комментарий происходящему. Мы все были в масках, но мой голос уже был известен. Я сказал: «Подойдите к Стрелкову, если он даст команду, я без маски все расскажу». После его разрешения я снял маску и дал интервью, рассказал, что у журналистов не было никакого ПЗРК, я заступился за них. Именно тогда, когда я снял маску и люди услышали мой голос, увидели лицо, тогда они поняли, что я не журналист «Лайф-ньюс», Тогда начала появляться популярность. Я к ней не стремился.

И не думаю, что я создан для того, чем сейчас занимаюсь. Если взять Первую мировую и Вторую мировую войны – трактористы, рабочие, они превращались в воинов, и они становились воинами, становились героями. Таких героев много, и в моем подразделении, и у Гиви (Михаил Толстых «Гиви», командир батальона «Сомали»), в других подразделениях тоже есть герои, которые сделали не меньше, чем я. Может, не как командиры, но как бойцы точно. А теперь у меня из-за этой популярности большие трудности.

– Какие?

– А такие, вы, допустим, можете себе позволить пойти в супермаркет вот здесь в Донецке, постоять у прилавка, повыбирать себе какой-то продукт? Я не могу себе этого позволить. Потому что, если я только остановился, люди подходят, некоторые просят автограф, некоторые – сфотографироваться. Всем приятно ну, то, что вот они меня увидели. Поддержать меня надо. Они признаются в любви, желают всего наилучшего.

– А это тебя портит, как-то меняет характер?

– Нет, характер это мой не меняет. На меня это никак не влияет. Я просто боюсь сделать неверный шаг, вдруг простой человек какое-то недовольство мне выразит, если я ему, допустим, что-то скажу не так, я, как лицо общественное, то это может негативно повлиять не только на меня, но на всю Народную армию Донецкой Народной Республики.

Удивительно это было слышать от человека, проезды которого на квадроциклах по центру города помнил весь Донецк, под гремящую музыку, с развевающимися имперскими флагами и знаменами «Спарты». Я гонял с Моторолой в его большом черном джипе, сотрясающемся от песен Захара Прилепина и группы «Элефанк». Это все было нескромно и вызывающе, но… В Моторе меня это совершенно не раздражало, и дело не в том, что именно ему это можно, а это была часть его миссии в «Русской весне» – поднимать дух и быть рядом с простыми людьми.

– Ты генерал, ты практически генерал.

– Да нет, я не генерал.

– Может, и не генерал, полевой командир, который приобрел определенный статус. А ты, ты готов с ним расстаться?

– Ну, если этого потребует жизнь, я готов с этим расстаться. Для меня сейчас самое главное – почему людей устраивает то, что вот сейчас происходит, вот это перемирие, какие-то разграничительные линии. Меня это не устраивает.

– Ну, дойдем мы до административных границ Донбасса, дальше что?

– Все. Это все, чего я хотел добиться, когда заходил в Славянск. Дальше будем строить мирную жизнь. Кое-какое ремесло я изучил, могу резать камень. Руки подзаживут после всех травм, и я могу опять резать камень. Я учился на спасателя. У меня есть удостоверение, что я – спасатель.

– А семья, статус, известность – это все не делает тебя, как бойца, более уязвимым? Не повышает твой порог самосохранения?

– Да, я думаю, что я, как цель, для противника стал более приемлемым, чем остальные бойцы. Это ни к чему хорошему может не привести на самом деле. У них не раз была возможность меня ликвидировать. Есть люди, которые стремятся меня ликвидировать, чтоб получить денежные средства, которые назначены за мою голову. А есть люди, которые понимают, что если они ликвидируют меня, Гиви там или еще каких-то авторитетных командиров, то тогда уже те подразделения, которые еще слушают меня, которым могу я сказать «стоп», их уже не остановить. Они уже будут идти до конца, до талого. Они будут мстить за своих братьев… Нет, они никому не будут подчиняться. Они будут просто идти вперед. Погибать, идти вперед, набирать других, обучать, погибать, идти вперед. Будут биться до талого.

Мне сейчас трудно представить Моторолу живым, мне трудно представить, как бы он вписался в существующие перемены. То, что его батальон оставался бы одной из самых результативных частей? Безусловно. Скорее всего, его бы забрал Военно-морской флот в Днепровскую флотилию, хотя… Донбасс и «Спарта» уже неразрывны. Может быть, Мотор ушел бы на проект «Время героев», но… Он похоронен на «Донецком море», это кладбище, где рядом с ним лежат другие командиры. Погиб в результате диверсии. Дальше я не вникал в подробности. Самое страшное, что могло произойти в судьбе Арсена Павлова в Донбассе, произошло. Это главное.

Воха

Когда Мотор погиб, стали гадать, и в народе, и в окопах, кого назначат командиром «Спарты». А уж как гадали в больших штабах… Мотор вырастил уж очень сильную организацию, и в боевом, и в традиционалистском смысле это был не просто батальон, это была группа специально подобранных, специфически воспитанных в стенах «Спарты» людей, которые, скорее всего, не приняли бы стороннего человека. Там был нужен не просто командир, а лидер, причем с общей историей. И вот тут, как я понимаю, был вариант назначить кого-то из «стариков», стоявших у основ создания батальона рядом с Мотором. Назначишь одного, остальные старики, может быть, вполне справедливо могли бы задать вопрос: «А почему не меня?»