Самоучитель жандарма. Секреты полицейского ремесла Российской Империи - Владлен Семенович Измозик Страница 5

В 1812 г. полевые почтамты также начали создаваться за несколько месяцев до вторжения Наполеона в Российскую империю. Относительно кандидата в почт-директора для 1-й армии министр запросил литовского почт-директора А.И. Бухарского, ибо «сей последний служил при обоих моих предшественниках и даже при бывшем Главном директоре почт [Д.П.] Трощинском по секретной части, и совершенно всё то, что по оной в подобных сему случаях наблюдать потребно [знает]» [курсив наш — В. И.]. Во время военных действий 1812 г. служба перлюстрации читала письма сановников, военных. Можно отметить, что уже в это время появляются зачатки «алфавита», т. е. постоянного контроля за перепиской некоторых лиц на протяжении ряда лет. Во время заграничного похода русской армии 1813–1815 гг. встала задача контроля за перепиской не только военнослужащих, но и жителей государств, через которые проходили войска. Общее руководство перлюстрационной деятельностью во время заграничного похода осуществлял полевой инспектор почт полковник Ф.О. Доливо-Добровольский. В декабре 1814 г. он рапортовал, что, заведуя «почтовой секретной частью в Саксонии и прочих местах», направил чиновников Полевого почтамта в Лейпциг, Дрезден, Познань, Бромберг [Быдгощ], Плоцк и «другие значительные города» для наблюдения за перепиской. Уже 1 февраля 1813 г. Ф.О. Доливо-Добровольский ставил вопрос о направлении в Варшаву и другие крупные города русских почтмейстеров и необходимости иметь при Главной квартире ещё одного чиновника «совершенно знающего секретную почтовую часть». 23 мая 1813 г. был утверждён новый штат Полевого почтамта, в котором официально числился «чиновник по секретным поручениям». Одним из таких чиновников был А.Е. Баскаков, занимавшийся перлюстрацией ещё в ходе русско-турецкой войны. В результате в Петербург, например, поступали выписки из писем о положении дел во Франции, которые тщательно изучались: некоторые фразы подчёркивались в тексте, отчёркивались сбоку и т. п.

Война с Наполеоном, последующий поход русской армии в Европу, огромный рост международного авторитета России не только не остановили дела перлюстрации, но, напротив, способствовали его расширению. Хотя формально либеральный указ о запрещении читать переписку внутри страны не был отменён, на деле в нём появились различные изъятия. 28 декабря 1813 года министр внутренних дел О.П. Козода-влев в секретном послании управляющему Московским почтамтом, напоминая о неприкосновенности внутренней частной корреспонденции, тут же продолжал: «Из внутренней переписки… подлежат перлюстрации письма только тех лиц, о коих до сего были особые предписания от предместников моих и от меня, или впредь будут».

Власть теперь, главным образом, интересовали суждения и слухи «о правительстве и лицах в оном находящихся», факты злоупотреблений и притеснения частных лиц. Таким образом, перлюстрация приобретала некий благородный оттенок. В условиях, когда воровство чиновников было обыденным делом, когда в салонах пересказывали фразу Н.М. Карамзина «Воруют-с!», люди, вскрывавшие чужие письма, могли успокаивать свою совесть сознанием нужности этого занятия. Министр также вновь напоминал о сугубой секретности перлюстрации. «Надобно, — писал он, — чтоб никто не боялся сообщать через почту мысли свои откровенным образом, дабы в противном случае почта не лишилась доверия, а правительство сего верного средства к узнанию тайны». Для этого предлагалось все задержанные письма, копии и выписки, а также «рапорты по оным», когда надобность в них исчезнет, уничтожать, «так чтобы и следов сих дел не оставалось».

В последующие несколько лет весьма любопытна сохранившаяся переписка по делам перлюстрации министра внутренних дел с управляющим московским почтамтом Д.П. Ру-ничем. Особенно прекрасна здесь некая патриархальность поведения двух высоких чиновников. Министр не то что требует от подчинённого ему чиновника большего объёма сведений, а взывает к его опыту и дружеским чувствам. В одном из первых из них министр восклицал: «Неужели и любезный мой Дмитрий Павлович не может по соображениям своим обратить внимание на чью-нибудь переписку?… Я бы желал, чтобы вы… обратили на сие самое строжайшее и деятельнейшее внимание». Через пару лет он опять просил «любезного Дмитрия Павловича «обратить самое живейшее внимание» на перлюстрацию. Сановника особенно интересовало в тот момент, что и как говорят в Москве о иезуитах (за три недели до этого был издан указ Александра I о высылке иезуитов из обеих столиц. — В.И.), а «также и о других разглагольствованиях». Тут же почтмейстеру протягивался «пряник» в виде обещания показать его письмо вместе с перлюстрацией Александру I, ибо, подчёркивал министр, «моё правило — есть всё подобное доводить» до его сведения. А далее Осип Петрович «отворяет» подчинённому своё сердце, преисполненное любви к императору: «Сверх того, что я ему предан и люблю его от всего сердца, почитаю я для него нужным всё знать, что говорят и как рассуждают». Как тут не вспомнить, что О.П. Ко-зодавлев был не только важным чиновником, но и довольно известным литератором. В свою очередь, Д.П. Рунич жаловался начальнику на трудности выполнения «деликатной работы». Тут и осторожность многих москвичей, не доверяющих почте, и пересылка в огромном пакете на имя кого-либо из чиновников ряда писем разным людям, необходимость «снимать несколько обёрток и делать слепки со многих печатей» и невозможность долго задерживать корреспонденцию на почте, а в результате «малейшее остаётся на перлюстрацию время». Тем не менее Рунич заверял своего «покровителя», что не оставит «всех усилий» своих, чтобы «соответствовать… желаниям вашего превосходительства».

Таким образом, перлюстрация всё больше становилась инструментом политического розыска и политического контроля. Правительство желало знать, о чём действительно думают его подданные. Поэтому первой заботой было сохранение тайны этого предприятия. В такой ситуации даже высокие сановники нередко были вынуждены, получив в подчинение дело перлюстрации, выяснять у своих подчинённых правовые основы этого секретного занятия. Например, личный друг Александра I князь А.Н. Голицын, добавив к своим многочисленным постам должность Главноуправляющего Почтовым департаментом, просил литовского почт-директора сообщить ему «с которого времени, по каким предписаниям и на каковом основании и правилах» перлюстрация производится в подведомственных тому учреждениях. Подобное же донесение составил для князя санкт-петербургский почт-директор.

При новом императоре Николае I внимание к перлюстрации не уменьшается. А.Н. Голицын 2 мая 1826 г. доложил, что на тот момент перлюстрация производилась в Петербурге, Москве, Вильно, Брест-Литовске, Гродно, Каменец-Подольске и Радзивилове. 16 декабря 1826 г. Николай I утвердил «Положение для учреждения при Сибирском почтамте [в Тобольске] Секретной экспедиции» «для наблюдения за перепискою сосланных в Сибирь государственных преступников и их жён». Ещё два «чёрных кабинета» в Сибири были созданы повелением императора 5 июня 1834 г. в Тюмени и Иркутске. Новым толчком для расширения службы перлюстрации стали восстание в Польше 1830–1831 гг. и положение на Кавказе, который также стал местом ссылки для многих неблагонадёжных. Рост перлюстрации шёл по двум направлениям.