Сказ о Владе-вороне - Светлана Алексеевна Кузнецова Страница 12

Глава 5

«Странно, – размышлял Влад, продираясь сквозь лещину, – раньше я князя уважал. Знал, что ради выгоды и власти продаст он и отца с матерью, и богов, и любого боярина, однако не упрекал. Затем злился за полон; во время ритуала – возненавидел. А сейчас ничего не чувствую: нутро у него гнилое – зазорно. Подобных ему на востоке собаками кличут и презирают. Поделом».

Ветки острые любого другого искололи да исхлестали бы до крови, однако Леший помнил наказ. В отличие от князя, Кощей даже после нанесенной ему обиды не бросил Влада на произвол судьбы, и от мысли об этом становилось чуть теплее.

Узелок он нашел, да только мало что в нем оказалось: фляга с настоем травяным, чистая рубаха с портами, краюха хлеба да солонины кусок. Не для начала зимы одежа, но Влад и ей обрадовался. Наготы своей он не стеснялся – не перед кем, но в людском виде ходить все ж привычнее.

Зелье он сразу выпил, очень уж жажда мучила, а есть не хотелось: завернул хлеб и солонину в тряпицу и сунул за пазуху. Оглядываться не стал, побрел куда глаза глядят – в самую чащу. Недавно так намерзся, что холода не чувствовал, а может, вымотался слишком уж сильно.

* * *

…Перед глазами замутилось, нога подвернулась. Влад попытался за ближайший ствол ухватиться, да только изодрал ладонь о кору. Земля торчком встала перед глазами. В неверно выставленном локте отдалось мгновенной болью, но осознать этого Влад уже не успел, погружаясь в вязкую темноту.

Он снова видел себя в болезни. Нянька сидела в изголовье и гладила его по волосам, приговаривая:

«Ты, соколик, птица вещая. Как полную силу обретешь, во все три мира летать сможешь, не убивайся, не кручинься, образуется все».

«У меня и обыкновенных сил, человеческих – кот наплакал, – шептал в ответ Влад. – Откуда уж чародейским взяться?»

Нянька на то лишь хихикала:

«Правда твоя – кот наплакал. Точно кот! Тот самый, которого Баюном кличут. Он гусей-лебедей целиком на лету ест, а уж коли понадобится ему – выплачет целое море».

Кто-то лизнул Владу пальцы, вмиг вырвав из сна. Он вздрогнул, открыл глаза и вскрикнул от неожиданности: в упор на него уставились рыжие волчьи зенки. Зверь скалился, словно в улыбке, обжигал лицо горячим влажным дыханием и вгрызаться в горло не спешил. В спину Владу упирался кто-то огромный и меховой, кабы не медведь, а на ногах свернулась клубком лисица.

– Ох… – проронил он. Защита защитой, но Влад несказанно удивился, что согревать его взялись лесные хищники. От зайцев и белок подобного еще он мог ожидать, но не от лис и волков.

– Чего изумляешься? – раздался скрипучий голос, от которого по позвоночнику словно кончиком ножа провели.

Влад сцепил зубы, вдохнул-выдохнул и попросил:

– Покажись, дедушка, сделай милость.

На ближайшем замшелом пне прямо из воздуха появился Леший.

– Ты ведь в обличье птичьем тоже далеко не воробышек, – заметил он, подхихикивая, и на этот раз ничего неприятного Влад почти не ощутил.

Старик по скорой зиме облачился в палые листья и охапки хвороста, в бороду завернулся, словно в шубейку, и подпоясался сухими колосками. Зато на ногах у него оказались новенькие щегольские алые сапожки, которые не каждый молодец мог позволить себе в Киеве.

– Боярин Авдод отблагодарил за то, что дочурку его малолетнюю из лесу вывел. Белые грибы по первому морозцу больно сладкие, вот дуреха за ними в чащу забрела да заблудилась, – пояснил он, проследив за взглядом Влада. – А мне новая жертва ни к чему, мне и Настьки непутевой хватило.

«Видать, не чистое зло я сотворил, – подумал Влад. – Через него дитенок жить будет».

– Дурак ты, хоть и не Ванькой кличут, – усмехнулся Леший.

– Дурак. Правда твоя, дедушка, – согласился Влад. Потянулся угощение достать да со зверями лесными разделить. Пусть им то на один зуб будет, а отблагодарить все равно надобно.

– Да? – захихикал Леший. – Хорошо, что не перечишь. Значит, дурь твоя не от воспитания или сути, а лишь из-за младых годков. А почему я прав, как считаешь?

– Ну а разве может быть иначе? – вздохнул Влад. Лиса краюху хлеба ухватила. Тот, кто спину грел, лишь фыркнул громко на ухо. Волк солонину понюхал, окатил дарителя на удивление осмысленным и смешливым взглядом и осторожно принял подношение из рук. – Всю жизнь я себе порушил. Сумел бы через гордость переступить, ходил бы при князе. Если бы головой думал как следует, не обидел бы Кощея. А коли чуть больше старался, то давно перекинулся бы вороном и полетел в Хрустальный замок. На своих двоих я попаду туда нескоро.

– Три железных посоха сломаешь, тридцать три башмака сносишь, – пуще прежнего развеселился Леший. – Ой дурень… Не в том все твои горести, что сердце свое слушаешь. Ты больно много на себя берешь, потому и страдаешь. Разве твоя вина в Кощеевом легкомыслии? Это ж он не углядел в тебе «того самого» вороненка из терема княжьего – думал, вороги птицу черную подослали. Потом, как в лоб собственным смертным заклятьем получил, смекнул, да тут уж гордость взыграла да злость из-за порушенных планов, а более всего – на себя.

– Да ну?.. – не поверил Влад.

– А ты полагал, будто все ему ведомо? – усмехнулся Леший.

– Ну… да.

Леший ухнул по-совиному, головой потряс и продолжил:

– Разве из-за тебя Годиныч по науськиванию князя Настасью уволок? Тоже нет. И уж точно за вражду князя с Кощеем ты не в ответе.

– Не в ответе, – повторил Влад, словно самого себя убеждая.

Леший покряхтел, посопел и добавил:

– А каяться да злиться – это каждый может. Некому оказалось учить тебя уму-разуму, иначе знал бы: если чародей заприметит, скажем, мальчонку в ученики, да еще печать на него свою поставит и защищать возьмется, то подходить к нему права не имеет вплоть до совершеннолетия, иначе течение силы нарушить может, а то и вовсе погубить избранника.

Влад прикрыл глаза, пытаясь хоть немного совладать с чувствами, только ничего у него не вышло. Леший еще сильнее разрезвился. Судя по шуму, с пня соскочил и принялся вокруг него носиться, рычать да гикать по-звериному.

– Успокоил я тебя, добро-молодец? – внезапно спросил почти на ухо.

– Нет, дедушка, – ответил Влад и глаза все же открыл. Каково же оказалось его удивление, когда он увидел Лешего по-прежнему на пне. – Я все равно