Игры Ариев. Книга седьмая - Андрей Снегов Страница 13

Тот, кто нанес мне этот удар, уже лежал на полу — двое моих дружинников добили его раньше, чем он успел замахнуться во второй раз. Парни стояли над его телом, тяжело дыша, и их мечи были красными от крови — своей и чужой.

Я стиснул зубы так, что заскрежетала эмаль, и загнал боль вглубь — туда, где она не мешала думать и действовать. На Играх я научился сражаться с ранами, которые свалили бы с ног любого безруня. Научился превращать боль в топливо для ярости, а ярость — в скорость и силу удара.

Я присоединился к Забаве. Двое на одного — нечестно, скажет кто-то. Честность — это роскошь, отвечу я, в бою есть только живые и мертвые. Я предпочитал первую категорию.

Забава кружила вокруг командира, нанося быстрые отвлекающие удары, а я давил с фронта, вынуждая его защищаться. Он отступал — медленно, расчетливо, не теряя контроля за пространством, но отступал. Его клинок по-прежнему мелькал с пугающей скоростью, парируя удары и контратакуя, однако преимущество было на нашей стороне. Командир был силен в одиночном бою, но сразу двоим противникам противостоять не мог.

Я атаковал справа и нанес рубящий удар в плечо, который он отбил встречным блоком. Забава немедленно нанесла колющий выпад слева, целясь под руку, и командир был вынужден развернуться к ней, открыв мне спину. Я воспользовался мгновением и рубанул по ногам коротким, хлестким ударом, который рассек наколенник и оставил на его бедре длинную кровоточащую рану.

Парень дернулся от боли, захромал, но не остановился. Он продолжал сражаться — яростно и безнадежно, словно зверь, загнанный в угол и понимающий, что обречен. Его движения стали резче, а удары — сильнее. Так дерутся люди, которым нечего терять. Я был уверен, что именно так сражались мои друзья на Играх — Свят и Юрий, когда пришла их последняя минута.

Мы теснили командира к стене. Шаг за шагом, удар за ударом, отбирая у него пространство и надежду. Забава фехтовала с ледяным хладнокровием. Каждый ее удар был точным и расчетливым, каждое движение — продуманным на два хода вперед. Она не тратила сил впустую, не поддавалась эмоциям, не совершала ошибок. Идеальная машина для убийства в платье от лучшего портного Полоцка.

Я отвлекся и огляделся. Бой вокруг нас постепенно стих. Мои дружинники расправлялись с последними из наемников. Последний из них рухнул на каменный пол, сраженный одновременными ударами двух бойцов. Его черные доспехи со скрежетом проехались по залитым кровью камням, и он замер, разбросав руки в стороны, как сломанная кукла.

Я вернул все внимание командиру. Он стоял, прижавшись спиной к каменной стене, и тяжело дышал. Кровь из раны на бедре стекала по ноге и оставляла на полу темные следы. Его меч был поднят, но острие дрожало — от усталости, от потери крови, от понимания того, что конец близок.

Через прорезь забрала на меня смотрели глаза. Холодные, серые, не выражающие ни страха, ни мольбы. Глаза профессионала, который знает, что проиграл, но не собирается просить пощады. Я уважал этот взгляд. Уважал и ненавидел одновременно, потому что за этим спокойным достоинством стояли трое моих мертвых дружинников, чьи тела остывали на каменном полу.

Убивать его я не хотел. Мне нужно было знать, кто послал этих людей, кто заплатил за мою смерть, кто стоит за нападением. Мертвый командир не расскажет ничего. А живой — расскажет все. Рано или поздно, добровольно или под давлением, но расскажет. На предстоящем допросе наши дружинники будут очень убедительными — в этом я не сомневался.

Я вычерпал почти все запасы рунной силы, но на пару скачков ее еще оставалось. Переместившись в пространстве, я оказался позади командира и полоснул его клинком по сухожилиям обеих ног. Ноги парня подломились, и он рухнул коленями на камни. Я нанес удар рукоятью меча в затылок, и командир упал на камни лицом вперед.

Я стоял над ним, тяжело дыша. Пот заливал глаза, смешиваясь с чужой кровью, и мир был окрашен в красноватые тона, словно я смотрел на него через рубиновую линзу. Кровь капала с моего клинка, смешиваясь с кровью, которая уже покрывала пол скользким, липким слоем. Моя левая рука горела огнем, мне срочно была нужна перевязка.

И тогда Забава закричала. Это был не крик страха и не крик боли. Это был вопль ярости — чистой, первобытной, звериной ярости, которая рвалась из груди, как лава из жерла вулкана. Она подняла меч двумя руками, взлетела над каменным полом в невысоком прыжке, и ее клинок описал сияющую золотом дугу, направленную прямо в шею командира.

Я мог бы остановить ее. Мог бы перехватить руку, отбить клинок, встать между ней и лежащим на полу человеком. Мог бы — но не стал. Потому что в глазах Забавы я увидел то, что видел когда-то в глазах собственного отражения — ненависть, боль и темную решимость убивать.

Голова командира покатилась по каменному полу, оставляя за собой темно-красный след. Забрало раскрылось от удара, и из-под него показалось лицо — обычное лицо обычного убийцы, который пришел за моей жизнью и потерял свою. Только в этот момент я понял, что сражение закончено.

На меня навалилась тишина — оглушительная и давящая. После грохота битвы — после звона мечей, криков, хрипов, и лязга стали о камень — эта тишина казалась неестественной, словно кто-то выключил звук и оставил лишь мерный стук моего сердца. Оно колотилось как бешеное, гоня по венам адреналин, и каждый удар отдавался в ушах, словно удар барабана.

Я медленно огляделся. Столы были перевернуты или разбиты в щепки. Каменные арки потрескались, кованые люстры лежали на полу, а каменная крошка устилала окровавленный пол, смешавшись с осколками глиняной посуды, разбитыми кувшинами и растоптанными скатертями.

Мои дружинники стояли вокруг и смотрели на нас с Забавой. Свои бои они уже закончили — их противники лежали на полу, среди обломков мебели, в лужах крови, расползающихся по камням, словно огромные кляксы. Некоторые были ранены — их перевязывали товарищи, рвавшие для этого собственные рубахи и скатерти. Некоторые обессиленно опустились на пол и пустыми глазами смотрели на учиненный нами разгром.

Мы потеряли всего троих, их тела все еще лежали среди поверженных наемников в черных доспехах. Я обвел взглядом выживших. Они смотрели на меня и ждали. Ждали слов, которые облекут кровавую бойню в нашу героическую победу, слов, ради которых стоило проливать кровь в будущем.