Развод. Война без правил - Елена Валерьева Страница 16

— Здесь и здесь, — тихо сказал он, но уже не о тексте.

Я перевела взгляд на него.

— Что?

— Вы снова делаете это лицо.

— Какое?

— Как будто ещё секунда — и вы либо меня ударите, либо поцелуете.

Воздух закончился. Полностью. Я смотрела на него, а он — на меня. И это была уже не рабочая территория, не безопасная, не правильная. Ещё чуть-чуть, ещё один вдох, ещё один неправильный взгляд — и всё.

Я не знаю, кто из нас двинулся первым. Честно. Кажется, одновременно. Но ровно в тот момент, когда между нашими губами оставалось не больше пары сантиметров, дверь кабинета распахнулась.

— Максим Андре… — начала Орлова и замерла.

Мы отшатнулись так синхронно, будто нас поймали за поджогом госархива. Орлова медленно моргнула, оценила расстояние между нами, моё лицо, его лицо и абсолютно невозмутимо закончила:

— … евич, совет директоров через три минуты. Вижу, что у вас тут тоже совет. Но этот, к сожалению, переносить нельзя.

Я готова была провалиться под пол. Грант медленно выпрямился.

— Спасибо, Валентина.

— Всегда пожалуйста, — сухо ответила она и закрыла дверь.

Я отступила на шаг, потом ещё один.

— Я… — начала.

— Не надо, — сказал он хрипло.

— Нет, надо. Это было…

— Почти, — отрезал он.

Я закрыла глаза. Да. Почти. И от этого «почти» внутри было даже хуже, чем если бы уже случилось.

— Идите, Алина, — сказал Грант, не глядя на меня. — Сейчас действительно лучше поработать.

Я кивнула, хотя он этого не видел, и вышла из кабинета, ощущая себя женщиной, которая только что чудом не переступила черту и при этом умудрилась остаться абсолютно несчастной из-за того, что её остановили. У лифта меня ждала Орлова.

— Не благодарите, — сказала она.

— Я вас ненавижу.

— Это временно. Зато потом, когда будете вспоминать этот момент без увольнения и позора, скажете спасибо.

— Кто вам сказал, что я собираюсь его вспоминать?

Она улыбнулась. Редко. Опасно.

— Ваше лицо, Мирская. Ваше лицо.

Глава 14

Первый удар по детям

После «почти» в кабинете всё стало хуже. И лучше. Хуже — потому что теперь мы оба знали, насколько тонкая между нами перегородка. Лучше — потому что больше не было нужды притворяться перед собой. Я хотела его. Не абстрактно, не литературно, не «он мне нравится, и это тревожит», а по-настоящему, по-женски, мучительно, глупо. Хотела его голос рядом, его руки на себе, его взгляд не через стол, а ближе, его честность — только для меня, его опасную, взрослую силу — не как защиту «сотрудника», а как право быть рядом. И именно поэтому я держалась на работе так безупречно, будто мне платили за личную аскезу.

С Максимом мы больше не оставались вдвоём без надобности, не задерживались у двери, не позволяли лишних интонаций, не заходили в опасные разговоры. Он снова называл меня «Мирская», я его — «Максим Андреевич». Снаружи — образцовая деловая дистанция. Внутри — полыхающий склад боеприпасов. Орлова смотрела на нас с выражением лица «оба идиоты, но хотя бы функциональные» и, кажется, была единственным человеком в радиусе километра, кто видел всё без слов.

На четвёртый день после того почти-поцелуя Илья перешёл к новому этапу войны. Он подал заявление в органы опеки. Я узнала об этом в 13:40, когда мне позвонили из квартиры. Там была Лера, голос — слишком ровный, а значит, она на пределе.

— Мам.

— Да, солнце.

— Тут какие-то женщины пришли.

У меня похолодели руки.

— Какие женщины?

— Одна в сером пальто, другая с папкой. Они сказали, что из опеки. И хотят посмотреть, как мы живём.

Я встала так резко, что кресло отъехало назад.

— Ты им открыла?

— Нет. Я умная, между прочим.

Вот в этот момент я чуть не разрыдалась от любви к собственному ребёнку.

— Умница. Ничего не открывай. Я еду.

— Мам…

— Что?

— Они говорят, что если не откроем, это будет «зафиксировано как отказ от взаимодействия».

Сволочи. Я уже хватала сумку, когда подняла голову и увидела в дверях Гранта. Он, видимо, услышал по голосу или просто прочитал всё по лицу.

— Что случилось?

— Опека, — выдохнула я. — Илья подал что-то. Они пришли к детям домой. Сейчас.

Не помню, как закончилась следующая минута. Правда. Всё происходило слишком быстро. Грант взял телефон, коротко бросил кому-то: «Ремезова ко мне. Срочно. Машину ко входу. Сейчас». Потом посмотрел на меня.

— Поехали.

— Я сама…

— Поехали, Алина.

Не приказ, не давление, просто констатация. И я снова пошла за ним, потому что в моменты, когда у тебя отбирают чувство почвы под ногами, очень трудно отказаться от человека, который эту почву умеет быстро организовать.

В машине я звонила Лере каждые две минуты. «Не открывай». — «Не открываю». — «Мила где?» — «Со мной». — «Егор?» — «Тоже». — «Все вместе?» — «Да, мам». — «Умница». Рядом, напротив, сидел Грант и писал кому-то сообщения с такой скоростью, будто у него отдельный канал связи с реальностью. Через пять минут он поднял глаза.

— Ремезов уже едет туда. До вас будет почти одновременно.

— Спасибо.

— Не сейчас.

Я кивнула, потом не выдержала:

— Он что, решил доказать, что я плохая мать?

— Он решил создать документальную базу под будущую стратегию, — холодно ответил Максим. — Обычный заход: нестабильная среда, съёмное жильё, эмоциональное состояние матери, давление на детей, намёк на «опасное новое окружение».

Я медленно повернулась к нему.

— «Новое окружение»?

— Если он захочет, он попытается использовать и это.

Мне стало холодно. По-настоящему.

— То есть вас.

— Да.

Мы молчали секунд десять. Потом я спросила:

— Вы жалеете теперь, что вообще подошли ко мне?

Он посмотрел так, что стало почти стыдно за вопрос.

— Нет.

И снова это его проклятое спокойствие. Без красивых обещаний, без «я всё решу». Просто — нет. Иногда этого достаточно, чтобы женщина в критическом состоянии почти сломалась от чувства благодарности.

У подъезда стояли две женщины. Одна действительно в сером пальто, вторая — с папкой. Рядом уже был Ремезов, и, судя по его лицу, разговор шёл не в пользу опеки. Я вылетела из машины раньше, чем водитель успел открыть дверь.

— Я мать детей, — сказала я резко. — Что происходит?

Женщина с папкой повернулась.

— Алина Сергеевна Мирская?

— Да.

— Нам поступил сигнал о возможной дестабилизации условий проживания несовершеннолетних после резкого изъятия детей из привычной семейной среды…

— Изъятия? — переспросила я тихо. — Вы сейчас серьёзно?

— Мы