Игры Ариев. Книга седьмая - Андрей Снегов Страница 26

Восемнадцать лет молчания. Восемнадцать лет, в течение которых эта прекрасная, ослепительная, великолепная женщина знала о существовании внука и не удосужилась даже поинтересоваться, жив ли он.

— Давайте обсудим кое-что поважнее постельных тем… — сказал я, намеренно придав голосу будничную интонацию.

— А именно⁈ — уточнила княгиня Ольга и вопросительно вскинула бровь. — Что может быть важнее⁈

Она произнесла это с искусно разыгранным удивлением, словно брачные вопросы действительно были единственной причиной ее визита, а все остальное — лишь фоновый шум, не заслуживающий внимания. Бабка играла свою роль безупречно, но я уже видел трещины в ее маске — крохотные, почти незаметные, но позволяющие разглядеть за ними ее истинное лицо.

Мы миновали древнюю каменную лестницу, спускающуюся к воде, и свернули на нижний ярус набережной, где прогулочная дорожка шла вдоль самого берега. Здесь было тише — шум города оставался наверху, а до нас доносился лишь плеск воды о камни и крики чаек, кружащих над рекой. Сопровождавшие нас дружинники остались на верхнем ярусе, и иллюзия уединения стала полной.

— Ваши планы, — сухо ответил я, решив, что церемониться более незачем. — Пока у меня есть два предложения взять в жены благородных девиц и полное непонимание того, что будет происходить в Империи дальше. Вы сватаете мне ваших красавиц, прекрасно зная, что я помолвлен с Веданой…

Бабка остановилась и повернулась ко мне. Солнце било ей в спину, окружая силуэт золотистым ореолом, отчего она казалась сошедшей с фрески святой воительницей. Впрочем, древние святые не носили приталенные мундиры с золотым шитьем и не смотрели на мир глазами искусительниц.

— Ведане будет шестнадцать через пару недель, если я не ошибаюсь, — произнесла она тоном, в котором небрежность была отточена до совершенства, — а за это время многое в Империи может измениться…

— Так расскажите мне — что именно? — спросил я, повернувшись к бабке.

В моем голосе появилась жесткость, которую я не пытался скрыть. Хватит кокетства, хватит двусмысленностей и намеков, которые можно толковать и так, и эдак. Я хотел конкретики — сухих фактов: имен, дат и расстановки сил. Хотел понять, что именно готовится в Империи и какую роль уготовили мне в этом спектакле.

— Ты всерьез ждешь, что я раскрою тебе тайный заговор против Императора, чтобы побежать в Великий Новгород и выложить все будущему тестю⁈ — наигранно удивилась бабка, округлив свои прекрасные зеленые глаза.

Она приложила ладонь к груди — жест, полный нарочитого драматизма, словно позаимствованный из дешевого водевиля. Но за этой театральностью скрывалась проверка — бабка прощупывала мою реакцию, как опытный фехтовальщик прощупывает оборону противника серией пробных уколов, прежде чем нанести решающий.

— Как ты вообще мог подумать о заговоре⁈

— Я и не… — начал было я.

— Помолчи, — прервала меня княгиня, и ее ладонь — теплая, сухая и удивительно нежная легла мне на губы, лишив возможности говорить.

Прикосновение было властным и в то же время интимным. Я ощутил запах ее кожи — тонкий, чуть горьковатый, смешанный с ароматом духов. Рунная аура бабки, которую она до этого момента тщательно контролировала, на мгновение коснулась моей — легко, почти невесомо, как шелковый платок касается шеи. Но даже этого мимолетного прикосновения было достаточно, чтобы я осознал разницу в нашей мощи. Моя аура, подкрепленная одиннадцатью рунами, была каплей в море по сравнению с ее. Если бы княгиня захотела убить меня, я бы не продержался и секунды.

— Каюсь, я — плохая бабка, — с деланным сожалением сказала она. — Не качала тебя в колыбели, не целовала в розовую младенческую попу и не рассказывала сказки. Попытаюсь реабилитироваться в твоих глазах…

Княгиня бросила на меня лукавый взгляд, расхохоталась, а затем притянула к себе и поцеловала в лоб. Ее губы были мягкими и теплыми, а руки — сильными, как стальные тиски. Поцелуй был материнским и одновременно собственническим — так целуют тех, кого считают своими по праву.

— Не волнуйся, твоя мужская честь не пострадает, я лишь расскажу тебе сказку, — бабка убрала ладонь от моих губ, провела пальцами по шее и сжала плечо.

Мы продолжили прогулку, и солнечные блики на воде рассыпались перед нами золотой дорожкой, уходящей к горизонту. Впереди, за поворотом реки, виднелась старая пристань с рыбацкими лодками, покачивающимися на мелкой волне.

— В некотором царстве, в некотором государстве жил да поживал один король, — начала бабка нараспев, и ее голос приобрел мелодичность, которой сказительницы завлекают детей в паутину повествования. — Подданные его не любили, скорее терпели — и знать, и простолюдины.

Я слушал, не перебивая, хотя уже понимал, к чему она ведет. Аллегория была прозрачной, как весенний воздух, — слишком прозрачной для человека, привыкшего к закулисным играм. Но бабка, очевидно, намеренно упрощала повествование, чтобы убедиться, что я улавливаю каждый нюанс.

— Царство его было единым лишь потому, что ему угрожал враг заморский. Да не просто угрожал, а уничтожал год за годом, захватывая его версту за верстой. Царь был не глуп, ворога не боялся, но думал только о настоящем. Лишь бы день просидеть, да год продержаться. Данники его умом не блистали, но о будущем беспокоились и били челом царю денно и нощно, предлагая перемены. Они мечтали о единой армии, привлечении к борьбе с ворогом простолюдинов и равенстве всех волостей в царстве.

Бабка говорила размеренно, словно читала молитву — слово за словом, слог за слогом, как у старой сказительницы, вещающей с уличных подмостков.

— Царь же боялся перемен, отказывался от обсуждения предложений и делал все, чтобы усилить свою власть. И тогда в умах князей-данников началось брожение. Как водится, занять трон хотел каждый из них, но все понимали, что трон — один, а их много…

Княгиня замолчала. Мы дошли до каменной скамьи, стоявшей в тени старой ивы, чьи длинные ветви касались воды, и она остановилась, повернувшись ко мне лицом. В ее глазах плясали солнечные блики, а выражение лица было серьезным и сосредоточенным — маска легкомысленной кокетки исчезла окончательно, уступив место лицу опытного политика, привыкшего играть по-крупному.

— И тогда самые сильные из них — злая колдунья и черный маг решили извести Императора, заручившись поддержкой менее решительных данников, — усмехнувшись, продолжил я, давая понять, что аллегорию разгадал.

Бабка посмотрела на меня так, как смотрит учительница на ученика, который ответил почти правильно, но допустил досадную ошибку в самом конце. В ее взгляде смешались одобрение и снисходительность.

— Добрая, прекрасная фея и злой колдун, — мягко поправила она, и на ее устах расцвела улыбка, в которой было столько же яда, сколько и меда. — Я все же