Дмитрий Бак - Сто поэтов начала столетия Страница 69

Получается редко и не метко, так что на серьезную поэзию все это и вправду похоже лишь немного.

Фотосинтез. М.: Livebook / Гаятри, 2008. 112 с.

Непоэмание. М.: М.: Livebook / Гаятри, 2010. 212 с.

Осточерчение. М.: Livebook / Гаятри, 2013. 184 с.

Андрей Поляков

или

«В ближней точке местности та же даль…»

Андрей Поляков то и дело меняет маски. Ломая каноны традиционной поэтической речи, слывет адептом акмеистической прекрасной ясности; прячась за ставший привычным образ крымчанина по рождению и призванию, выказывает близкое родство с поэтами «ленинградской школы». Издает толстый сборник «китайских» текстов, перенасыщенных мотивами и картинками из поэзии и живописи Срединной империи, и в то же время подчеркивает родство с наследием империи более близкой по времени и пространству. Вот с этой, второроссийской, советской империи и начнем:

Как сделать что было в начале,что были мы дети страны,что верхние сосны качалии мы собирались нужны?

Стихи говорили чуть слева…Признал у костра пионер,что, кстати, названия славане важно ему, например.Но возрасты уж поменялись!Прошедшего вряд ли вернуть.Зачем разве сосны качались,чтоб нас хорошо обмануть?В лесу на лежачей опушке,подросший всего ничего,вдруг был нам какой-нибудь пушкин,а мы пропустили его.

Мотив «пропущенного пушкина» с маленькой литеры – крайне важен. Если не замечен, пропущен, что дает право носить имя «нашего всего»? Ответ прост – точность самоощущения, верность самооценки. «Пушкин в себе» – самодостаточен, не нуждается в премиях, интервью и в официальном признании. Таков, конечно, и сам Поляков: большинству завсегдатаев столичных литературных сходок специально приходится пояснять, где он живет и что пишет, но суть дела от этого не меняется: Андрей Поляков много лет делает свое дело, ему известно, почем золотистого меда струя, он знает также, что

Умер Пан в Севастополе, в дальний отсюда деньв сине-светлом облаке, в пыльно-плывущем небев тишине советских, советских, советских Музничего не запомнив ничего не запомнив

Впрочем, Полякову менее всего свойственно почивать на лаврах спокойной убежденности в твердости ассоциативных связей обеих империй, незыблемости античного поэтического наследия. Одно из самых известных стихотворений («Орфографический минимум») наглядно иллюстрирует тягу к переменам, к выстраиванию препятствий и их последующему преодолению:

Акация, хочу писать окацыя,но не уверен, что возьмутломать слова, когда канонизациялитературы, где людей живут.

Не пушечный, хочу найти подушечный –мне сильно видно на глазах:успенский мышечный и ожегов макушечныйв отрывках, сносках, черепках…

Под лестницей-кириллицей скрипящеюперилицей могу уметь,пока ходящею, шипящею, свистящеюя отвечает мне, что он ему ответь.

Дерзкое преодоление языковых оков означает выход к новым горизонтам свободного усложненного поэтического высказывания, но здесь нужна, нет, не умеренность, но чуткое внимание к узнаваемости и стабильности смыслов слов. Орфографический (а также синтаксический и семантический) минимум – не выдумка, он на самом деле существует и требует соблюдения, в противном случае получается вот что:

Я как-то помнится, что «А» хотел сказать,подвигав памятник защёчный! и чудесный;в нем речь кончается то дергать, то качать,то: в столбик синтаксис нарезать интересный.Богат, коллоквиум, промежностью, подчас,слегка, эротики, допустим, структуральной,из-под, веселые, мы, вылезли, печально,и, ну, затрагивать, культурных, васисдас!

Нам им чтоб хочется жилось наискосок –кривило зеркало и кофе мимо чашки;всё переставлено – попробуй, потомок? –там ударение, где вукбы на мубажке.До референции, до кладчика всерьезмолчать заслушаем негромко и нарочно,что слово сделано, а кем из нас – конечно!такпо при ветствуем к тоэто про изнёс:

«Чшу Шлуя вем удне, ехайскиа можи,коде прываше вы? кугде бы на Аране,не гурувех целай бужасшваннея пане,кек жолевриный крин в чожиа лобажи.Чшу нед Эрредую кугде-ту пуднярся?Сай дринный вывудук, сай пуазд жолевриный!Я списук кулебрай плучар ду саладины:бассуннаце, Гумал, шогиа пелося».

Посвященный не без труда расслышит в этой тарабарщине чеканные строки Мандельштама, к тому же намеренно данные в неправильной последовательности:

Что Троя вам одна, ахейские мужи?Куда плывете вы? Когда бы не Елена,На головах царей божественная пена –Как журавлиный клин в чужие рубежи…

Тяжесть и нежность оригинальных строк отделяет от туманной взвеси перифраза какой-то странный шифр, закон перекодировки – вполне уловимый, но находящийся за пределами допустимого орфографического минимума, напоминающий не то о синдроме афазии, не то о птичьем языке «структуральной эротики» семидесятых годов прошлого столетия. Не случайно в том же стихотворении прямо и косвенно упоминаются тогдашние властители филологических дум – М. Бахтин (долгое время живший в Саранске), Ю. Лотман, В. Топоров:

Тогда раскольником старуха топоровпохожа Лотмана в Саранске на немного –места помечены обмылком диалога:саднит орудие в усах профессоров.

Оба компонента гремучей смеси – советский новояз и утонченный лексикон новой филологии – отсылают к одним и тем же временам заката империи, когда только и мог жить «пропущенный пушкин», не выдержавший испытания фальшью и двусмысленностью последних лет прошлой власти в России. Поляков двусмысленность дозволенных речей превращает в свободу сложного высказывания, апеллирующего к противоположным языковым первоначалам – при непременном условии соблюдения орфографического минимума понимания. Однако принятая на вооружение боевая оснастка перестает срабатывать, как только исчезает мишень для прицельного боя: тоталитарный монстр и мир рухнули, Крым отошел к неведомо откуда взявшейся соседней державе, значит, уже не нужно впадать, как в ересь, в неслыханную сложноту. Аллюзии на прежде полузапретных акмеистов, Хлебникова и Пастернака больше не свидетельствуют о личной причастности тайнам, ворованным воздухом перестала быть (впрочем, вопреки мнению многих) даже поэзия автора определения поэзии как ворованного воздуха.

Орфографический минимум не работает в условиях отмены орфографии как таковой – системы языковых запретов и предписаний. В исчезающе упрощенной пунктуации СМС-сообщений – воздух новой эпохи. Именно в этих непривычных условиях Андрей Поляков последних лет пытается нащупать очередные поэтические возможности, соответствующие манере его поэтического мышления. Больше незачем создавать причудливые римейки смыслов, поскольку легитимны и правомочны их прозрачные первоисточники. Вот почему Поляков с переменным успехом пытается заново освоить «крымско-китайскую» поэтику: это тоже ремейк, но не восполняющий утраченное либо запретное, но всерьез, словно бы впервые воспроизводящий ноты и тембры, еще недавно не различимые в шуме времени «пропущенного пушкина».

в ближней точке местности та же дальи намек на ангела или чертаа в ялте белый цветет миндальи буксир кричит выходя из портамагомет ходячей лишен горымерит на глазок крутизну эпохиа в москве хватает своей мурыне дороже слава не крепче кофе

то ли спать пойти то ли так сидетьвырывая строчки поодиночкеиз той точки пространства куда глядетьможет только женщина в этой точке

Ох, нелегкая это работа – отыскивать «в ближней точке местности ту же даль» («Послания прекрасной С.»), а может быть, наоборот, – слишком легкая, утратившая весомость поэтическая работа. Иногда спасает ирония, сопровождающая откровенное признание в абсолютной случайности и произвольности «китайских» параллелей к реалиям привычной жизни:

Листопадлегко и сухоопускаетсяна ухо,– ухо слышит,как шуршит,словно звукв мешке зашит!В дождьиз листьевкто выходит?в желтопад, в те, в то… –нет,не получается стишок,ну и ладно,хрен с ним,лучше перекуримсигарету «Прима»а потом –запишемпервое,что плеснет сюда в голову:ХУАНХЭ.

Неслучайность и органичность былой легкости и естественности затрудненных стихов Андрею Полякову приходится доказывать в условиях, когда легкость стремительно оборачивается скольжением по поверхности, а обдуманная затрудненность – тяжелым герметизмом. Что ж, такое, милые, у нас тысячелетье на дворе, кстати, и до Китая каких-нибудь пять часов лёту…