Дмитрий Бак - Сто поэтов начала столетия Страница 87

Внешне для Стратановского почти ничего не изменилось – вынужденная немногочисленность публикаций приобрела свойства немногочисленности, вызванной соображениями взыскательной разборчивости. Всегдашние серьезность и отточенность, почти формульность стиля также остались незыблемы, равно как и усложненность поэтического зрения, благодаря которой самый простой пейзажик или нехитрое рассуждение вбирают в себя контексты и смыслы, отсылающие к искусству самых разных времен и народов. Вот фрагмент стихотворения рубежа семидесятых-восьмидесятых:

Бог в повседневности:в овощебазах, на фабрикахВ хаосе матчей футбольных,в кружке ларечного пиваВ скуке, в слезах безысходности,в письмах обиды любовнойВ недрах библейских дубов,в дрожи плоти от страха бескровнойСмотрит колхозник смиренныйна Его тонкотканный шатер…

Грань между миром овощебаз и библейскими событиями оказывается стертой, то и другое существует на равных правах. Реальность есть сумма воззрений людей, их взглядов на жизнь, и потому нет истинных и ложных картин мира, правильных и ошибочных убеждений. Перечень событий, система оценок, кодекс правил поведения оказываются тем более «верными», чем глубже они укоренены в традиции, чем больше людей являются (или являлись в прошлом) их носителями. Наиболее отчетливо эти творческие принципы реализованы в цикле стихотворных обработок фольклорных легенд, сказок, национальных эпических сказаний, позднее составивших книгу «Оживление бубна». Название, кстати, весьма символично – оно свидетельствует о намерении автора не просто стилизовать «Сказки разных народов» в современных стихах, но именно воссоздать, оживить даже не произведения искусства и устного творчества, но системы воззрений, упущенные из виду, лишь временно пропавшие из поля зрения людей нынешней эпохи. Чего стоит, например, сконструированный Сергеем Стратановским поверх временных и пространственных барьеров диалог Урал-батыра и Гильгамеша, заглавных героев башкирского и шумеро-аккадского эпосов!

Урал-батыр:Много дел богатырскихсовершил я, Урал-батыр:Я со змеем Заркуном боролсяИ с отцом его,дивов владыкой, боролся,Против зла их боролся.Только главное злона земле обитает без телаИ лица не имеет.Смертью зовется оно.Как его победить,рассказала мне девица-Лебедь:………………………………………Гильгамеш:…заплакал я бурно,когда друг мой Энкиду умер,И пошел я от горяк последнему морю на берегИ добыл на дне моряцветок, на шиповник похожий,Смерть саму убивающий…И понес я народу своему,не сорвав лепесточка даже,……………………………….Урал-батыр:Ты не смог стать бессмертным –владыка народа забытого.Я им стану – я знаю.Гильгамеш:Берегись, воин сильный,не стремись стать бессмертным, герой.Нет в бессмертье весельязря к нему люди стремятся.………………………………..Урал-батыр:Смерть не гостья, а вор…Не бывает такого, старик.Гильгамеш:Знаю… видел… бывает.

Имена древних героев отсылают к двум разным эпическим мировоззрениям, отношениям к смерти, однако ни одно из них не отменяет друг друга, как непосредственная, «данная нам в ощущении» реальность современного мира не отменяет мифологические рациональности, лишь по видимости исчезнувшие, канувшие в прошлое. Напротив того, именно прошлое, древность гарантирует культурным смыслам долговечность и незыблемость. Есть и иные критерии фундаментальности этих смыслов: их тотальность и интенсивность. С этой точки зрения высокой степенью подлинности обладают воззрения не закрепляющие наличный порядок вещей, но обращенные к идеальному будущему, мечте, в частности – воззрения утопические. В давнем стихотворении «На смерть утопии» на вопрос «Кто такая Утопия?» ответ дается ясный и недвусмысленный:

Это утопленницаВ мутной, нечистой воде,В омуте дней настоящихВот и уложена в ящик…………………………Закопали, забылиА ведь когда-то любилиКак же нам без нееСовершенствовать технику жизни?

Строго говоря, смерть утопии так же невозможна, как и окончательное забвение уроков древних эпосов: даже советская утопия в своем раннем изводе, отмеченном почти космическим размахом перспектив и ожиданий, продолжает существовать об руку с современностью, ее поправшей. Отсюда в стихах Стратановского отчетливые мотивы поэзии молодого Андрея Платонова, особенно сборника «Голубая глубина»:

Прораб сказал:движенье звездПрообраз нашего сознаньяМы строим человеко-мостнад ночью мирозданьяПролетарий – субъект созиданьяДемиург и космический мозг…

Как видим, поэтика Стратановского была и остается шире противостояния «советского» и «антисоветского», освобождение от цензуры не привело и не могло привести к автоматическому обретению осознанной непринужденности и правильности мировосприятия:

Пел советский певец:«Как я счастлив, что нет мне покоя».Вот и мне нет покоя,и что хорошего?Здесь порою такоевыползает из дыр и щелей.Здесь что ни день умирает надежда-птица…И ночами не спится,а если заснешь под утро,Лучший мир не приснится.

Дело не в наличии либо отсутствии внешних барьеров для поэтического высказывания. Дело, по Стратановскому, в природе самого этого высказывания. При всей кажущейся отвлеченности от привычного «лиризма» самовыражение подлинного поэта непременно должно быть связано с многочисленными смысловыми «фильтрами», зачастую отсылающими к далекому прошлому. Прозрачность этих фильтров – мнимая, они продолжают жить, они непосредственно и мощно воздействуют на реальность, по-разному преломляют основные потоки смыслов, воскрешают подлинную геометрию человеческого мира.

Стихи. СПб.: Новая литература, 1993. 128 с.

Тьма дневная: Стихи девяностых годов. М.: НЛО, 2000. 186 с.

Хор кириллицы // Знамя. 2000. № 12.

Стихи, написанные в Италии // Звезда. 2001. № 6.

Слово из жизни живой // Новый мир. 2001. № 9.

Рядом с Чечней: Стихотворения и драматическое действо. СПб.: Пушкинский фонд, 2002. 48 с.

Коробочки с пеплом // Новый мир. 2003. № 5.

Стихи 2003 года // Звезда. 2003. № 7.

Со спокойствием в сердце // Новый мир. 2004. № 11.

Тексты 2004 // Звезда. 2004. № 12.

На реке непрозрачной. СПб.: Пушкинский фонд, 2005. 64 с.

Голоса // Арион. 2006. № 2.

Стихи // Звезда. 2006. № 7.

Незримый крест // Новый мир. 2007. № 5.

Из книги «Оживление бубна» // «Волга – XXI век», 2007, № 7–8.

Оживление бубна. М.: Новое издательство, 2009. 66 с. (Новая серия).

Стихи // Звезда. 2009. № 9.

Смоковница. СПб.: Пушкинский фонд, 2010. 64 с.

Граффити. СПб.: Пушкинский фонд, 2011. 84 с.

Иов и араб. СПб.: Пушкинский фонд, 2013. 32 с.

Молотком Некрасова. СПб.: Пушкинский фонд, 2014. 68 с.

Владимир Строчков

или

«Не пой этих Песен Песен…»

Да, Владимир Строчков – поэт со стойкой репутацией у ценителей, он публикует стихи с самого начала заката советской эпохи, а это немалое время. Том «избранного» для всякого стихотворца исключительно важен. Он позволяет если не подвести итоги, то подметить тенденции, векторы развития. В случае со стихами Строчкова это сделать непросто, несмотря на то, что все тексты снабжены точными указаниями на время и место написания. Первое, что бросается в глаза, – львиная доля стихотворений написана (по крайней мере окончательные редакции датированы) ранней осенью, в каникулярно-отпускной период свободы от московской суеты. И чем более ощутима дистанция, отделяющая отпускное существование от всей остальной, будничной, зимне-весенней жизни, тем более ясно, что стихи по сути своей от повседневного образа жизни поэта совершенно неотделимы. Для него стихи – предмет дневниковых наблюдений и раздумий обо всем, что попадает в поле зрения и в пространство мысли. Вот, например, герой отпускник возвращается восвояси на поезде.

На участке под Хаpьковом поезд стоял полчаса,пропустив свору встречных: чинили пути на участке.В заднем тамбуре выбито было стекло. Небесаисточали тепло. Паутина плыла. Безучастно

снизошел по тропинке к путям никакой человек.Был он в меру поддат и одет как бубновая трефа.Стал как раз подо мной, огорченно поскреб в голове;я спросил: – Что за место? – И он мне ответил: – Мерефа.

Далее разыгрывается простейшая бытовая сценка. Встречному человеку необходимо перейти на противоположную сторону железнодорожного полотна, он раздумывает, насколько безопасно попытаться пробраться под вагонами надолго замершего поезда. Но все это в стихотворении не является главным, поскольку далее следует описание особого состояния души, когда цвета и предметы словно бы обретают дополнительное измерение. Эти состояния в замечательном романе Джеймса Джойса «Портрет художника в юности» названы эпифаниями, моментами обладания усиленным, нездешним зрением.