Иду на перехват - Владимир Алексеевич Рыбин Страница 55

Неужели все это уже послезавтра уйдет из жизни? Неужели будет новое, о котором он так много мечтал? Сейчас ему было все равно, каким оно будет, лишь бы было. Как в детстве, когда верилось: все возможно, что захочется.

И вдруг ему пришло в голову, что хочет он, в сущности, не нового, а именно старого, того, что у него уже было. Он удивился, но не стал раздумывать над этой странностью, вытянул из-под кровати свой заветный чемоданчик, сунул за пазуху плоские мягкие блоки жевательной резинки. Поколебавшись, прихватил еще картишки, такие, что продавать жалко. На одной стороне были карты как карты, а на другой… Таких девчонок да в таком виде, что были нарисованы на обороте, Гошка не видывал даже в журналах, которые проходили через его руки.

Когда вернулся на бульвар, увидел рядом с Дрыном невысокого пухленького дядьку в шляпе и с портфелем. «Купец» сунул блоки в портфель равнодушно, как батоны. А от картишек прямо обалдел – ахал, сморкался, чмокал, растроганный. Видя такое дело, Гошка заломил цену, какой и сам испугался. Но «купец» выложил деньги, даже не поморщившись.

– Может, еще есть?

Гошка взглянул на Дрына. Тот сидел равнодушный ко всему, ковырялся в зубах.

– Журналы пойдут?

– «Плейбой»? – спросил «купец» и улыбнулся снисходительно, как знаток. – Покажите.

– Такие штучки при себе не носят. – Он поглядел на Дрына и снова не увидел в его лице ни опаски, ни заинтересованности.

– Памятник на мысу знаешь?

– На плацдарме? Так это за городом.

– Вот-вот, за городом. Возьмешь такси, приедешь туда, скажем, через час.

– Такой ветрище.

– В войну там, говорят, десант высаживался в такую погоду. А ты на машине боишься.

– Я не за себя – таксист не поедет.

– Поедет. Что он, норд-оста не видел?

Они оставили «купца» на скамейке и быстро пошли по пустынному бульвару.

– Ты все понял? Правильно я? – спросил Гошка.

– Вот! – Дрын выставил палец. – Мы махнем раньше и достанем сверток.

– Голова!

Гошка засмеялся, ткнул Дрына в бок. Тот тоже засмеялся, но, как всегда, безрадостно, одними губами.

На голом берегу норд-ост гулял, как хотел, порывами взвывал в неровностях памятника, стлал по сухой каменистой земле редкие вздрагивающие от напряжения кусты. Волны с тяжелым воем катились на отмель, потрясая сверкающими на солнце белопенными гривами, хлестко обрушивались и, обессилев, отползали, волоча за собой мириады мелких камней.

– Ну, ветрище! – возбужденно крикнул Гошка, втягивая голову в воротник своей нейлоновой курточки. – Унесет, гляди!

– А и унесет, так на нашу улицу, не дальше, – сказал Дрын.

– Так уж и некуда?

Его почему-то обидело замечание Дрына. Будто улица – все в жизни, и на теперь, и на веки вечные.

– Видел умников, уходили, да возвращались. Вкалывать никому неохота. А на улице сыт, пьян и нос в табаке…

– Долго стоять-то?

Голос заждавшегося таксиста был далекий, приглушенный, почти до писка придавленный встречным ветром. Гошка бегом вернулся к такси, сунул шоферу трояк.

– Давай, батя, мы тут погуляем.

– Чокнутые, – сказал шофер и уехал.

Раздвигая грудью волны ветра, Гошка добежал до памятника, спрятался за широкий куб пьедестала. Громадный бетонный матрос стоял над ним, расставив ноги и подавшись вперед, словно тоже сопротивлялся ветру. В треугольнике распахнутого бушлата виднелись выпирающие крепкие ключицы, на которых серебристой пылью лежала высохшая соль.

«Неужели добрызгивает?» – удивился Гошка и, облизнув губы, почувствовал, что они солоны.

Ему подумалось, что соленая водяная пыль испортит куртку, покроет ее белым налетом, как этого каменного моряка. Он отодвинулся к углу пьедестала и поискал глазами Дрына. Тот стоял на четвереньках перед вросшим в землю бетонным колпаком, пытался влезть в низкий квадрат входа. Гошка знал, что под колпаком долго не усидишь, даже когда снаружи такой ветер, ибо там и тесно, и грязно, и пахнет далеко не парфюмерно. Он снова вскинул глаза на матроса, не торопясь помогать Дрыну. Ему вдруг подумалось, что матросы, те, живые, которые воевали тут, не имели таких, как у него, непродуваемых нейлоновых курточек. Это показалось невозможным. Он знал, как быстро забирается ветер под любое пальто, и одно спасение – плотный затянутый нейлон на толстом зыбком поролоне.

Стороной прошла мысль, что ветер был не самой главной бедой на плацдарме, что тут летали осколки и пули, не давали поднять головы. Но тот, давно утихший, бой не воспринимался как реальность.

Гошка был обыкновенен, он не понимал, что умение сострадать, как талант, встречается не часто. Уметь пережить за другого – на это способны даже не все поэты. Не потому ли так часто бывает, что маленькая личная боль многими переносится тяжелее, чем, порой, страдания целого народа. Сострадание – знание души. Нужно много пережить и перечувствовать, чтобы появилась эта почти акустическая способность отзываться стоном на стон. Не в этом ли суть обостренной стариковской чувствительности? Не потому ли отцы из века в век обвиняют детей в бессердечии?

Гошка был обыкновенен, как многие. Ветер, хлеставший по лицу, беспокоил его сильнее, чем те, вычитанные из книг, давно пролетевшие пули…

Дрын выскочил из-под колпака так, будто наступил на лягушку.

– Ну и вонища! – крикнул, подбегая к памятнику. – Надо менять тайник. Да и мину там не поставишь. Рванет под колпаком, никто не услышит.

– Выдумал тоже, – сморщился Гошка.

– А чего? Хорошая идея.

– У коровы идея была, да себе хвост облила. – И захохотал. Уж больно складно вышло.

– Ну ты! – озлился Дрын.

Гошка хотел сказать еще что-нибудь такое, но вдруг вспомнил разговор с Кастикосом и промолчал, загадочно улыбаясь.

– Ты чего?

– Ничего. – И нашелся: – Едет ухарь-«купец». Вон машина поворачивает.

Такси лихо развернулось на стоянке. Из машины вышел знакомый дядька с портфельчиком. И шофер тоже вывалился, подошел, поднял к памятнику лицо, искаженное большим белым шрамом.

– Посмотреть приехали? – спросил он, словно был тут хозяином.

– Угу, – сказал Дрын. – Очень интересно, как люди воевали.

– Воевали, – вздохнул шофер и вдруг, совсем как мальчишка, шмыгнул носом.

Он быстро, как-то боком пошел вокруг памятника, вглядываясь в матроса. Остановился у ступенек, посмотрел в белую от пены даль. И когда снова повернулся к памятнику, в глазах его стояли слезы.

– Гляди – разнюнился! Во рожа! – сказал Дрын. Слюнявя сигарету, он поднялся на верхнюю ступеньку и сел там, расставив ноги. – Ладно, батя, поглядел и хватит, дуй в свою катафалку.

Шофер недоуменно взглянул