Золото Маккенны - Генри Уилсон Аллен Страница 7

философом и потому счёл, что, если б не обстоятельства, ночь была бы просто очаровательной. Светила луна в три четверти своей полноты, окраской соперничая со спелой тыквой. Пустыня после жестокого палящего дня была восхитительно прохладной. Воздух, пусть не столь резкий или холодный, каким он бывает в более возвышенном месте, нёс в себе какую-то целительную силу. И потому пленённый золотодобытчик глубоко вдыхал окружавшие его ароматы – лавандовый, цветов пустынной ивы, жёлтых соцветий паловерде, терпкий запах кедра и можжевельника – и раздумывал, не последняя ли это ночь его на земле.

Чуть позади, но в пределах слышимости, его хозяева также задавались этим вопросом. Намечались некоторые интересные, хотя и незначительные разногласия чисто профессионального свойства. Первый из двух бандитов-мексиканцев, малый, оказавшийся привлекательным ирландцем-полукровкой, не без определённой доли ума и обаяния, настаивал на том, что Маккенну следует немедленно предать смерти. Его приятель, деловитый выходец из Соноры, возражал, резонно руководствуясь коммерческими соображениями. Из трёх индейцев двое были апаче США. Они, конечно, подчинялись Пелону как главе экспедиции. Но третий индеец был мексиканским яки, а не апачем и совершенно оригинальным мыслителем. Этакий темнокожий образчик, с гротескно длинными руками и короткими, по-обезьяньи крепкими ножками, он был не столько велеречивым соблазнителем или прагматичным купцом среди бандитов, сколько сторонником прямого действия, доказывая свою точку зрения с помощью неразбавленной животной силы. Прозвище, данное ему товарищами, вполне естественно, было Моно, то есть Мартышка; если Мартышка чувствовал голод, он ел, если уставал – спал, а если подстерегал одинокого белого человека среди пустыни, он убивал его – но не сразу – только и всего.

Про это он как раз и говорил сейчас своим спутникам.

– Я бы начал с того, – заговорил он, – что проделал бы небольшие надрезы на мякоти ног. Потом есть ещё место на ступнях и ещё одно – во впадинах бёдер, там, где правильные надрезы могут причинить самую сильную боль, в то время как ваша свинка не скоро истечёт кровью. Покончив с этими мелочами, я бы…

– Пор Диос! – вскричал Пелон. – Да у тебя соображенья не больше, чем у мясника! Что за чёрт вселился в тебя, Мартышка! Мы здесь не для того, чтоб разделывать туши!

– Да, – вставил первый из двух апачей, изящно сложенный чирикауа, приходившийся правнуком самому Кочису. – Не будем забывать, к чему мы стремимся. Разве не так, Хачита?

Вопрос был обращён к его спутнику из племени мимбреньо-апаче, имя его означало Топорик, и имени вполне соответствовал разум, но не огромное его тело. Он был праплемянником старого головореза, Мангаса Колорадаса, и статью пошёл в своего прославленного двоюродного деда, которыйбыл шести с половиной футов ростом, с массивным уродливым лицом. Но лишь наружностью он походил на своего предка. Старый Мангас был первейшим ненавистником белых из всех апачей. Хачита, похоже, был незлобив. И потому отбившийся от рук потомок неистового старого дикаря покивал своей огромной головой и пророкотал в ответ на вопрос приятеля:

– О да, то же и я говорю, Беш. Ты сказал за меня. Я не могу знать, что у тебя на уме, но это неважно – оно мне подходит.

«Беш» на языке апачей означало нож. Услышав, что оно относится к стройному воину-чирикауа, Маккенна не испытал радости. Двух апачей, по имени Топорик и Нож, едва ли можно было отнести к той стороне баланса, которую именуют дебетом. Но Маккенна был умудрён одиннадцатью годами общения с этими краснокожими волками пустынь и держал свой язык там, где ему следовало быть, если имеешь дело с родом апачей. В то же время он ещё шире раскрыл глаза и уши. Но старания эти не принесли прибыли. Всё, что он пока слышал, обещало ухудшение погодных сводок для белых болванов всякого рода, шатающихся по бассейну Выжженный Рог.

Лагуна Кэйхилл был наполовину мексиканцем, а доля ирландской крови вносила искорку добродушия в его суждения о человекоубийстве; он последовательно отстаивал мысль о том, что с белым человеком разумнее всего покончить.

Мексиканец чистых кровей, Венустиано Санчес, бывший сержант федеральной армии, глядел на судьбу глазом старого солдата, ясно видевшего свою выгоду. Он ужасался одному только упоминанию об уничтожении ключа к тайне Утерянных Копей Адамса. Негодование было бы самым слабым эпитетом в описании его чувств. Уничтожать чистые деньги? Губить собственную пользу? Ай, чиуа́уа[8]!

– Господь свидетель, – возопил он, обращаясь к Пелону, – что значит весь этот спор об убийстве? Мы что, с ума все посходили? Проснись, Пелон! Это говорю я, Венустиано Санчес! Речь идёт о закопанном состоянии в Каньоне-дель-Оро – о ста тысячах американских долларов чистым золотом, уже добытом и отложенном, да к тому же Господь знает, о скольких ещё миллионах прямо под ногами, в траве, речном песке, в гравии не глубже лезвия лопаты! Матерь-Покровительница! Не слушай ты этих тупоумных кривляк. Мы явились за золотом! Этот свинья-гринго вызнал карту у старика Энха и запрятал себе в голову, и всё, что нам нужно, – это выжать её из него! Пор Диос, Пелон, отступись от этих безмозглых ослов! Скажи им что-нибудь!

Несмотря на всю свою мудрость и знание пустынного этикета, Маккенна не смог пройти мимо подобного шанса.

– Да, Пелон, – взмолился он по-испански, – скажи им хоть что-нибудь. Мои шотландские предки перевернутся в своих гробах. Слишком уже велика трата, чтоб допустить её из-за недостатка здравого смысла. Не думаю, чтобы мой скальп удалось продать за такую сумму – естественно, я имею в виду сотню тысяч долларов Адамса. Не говоря уж о золоте, оставленном партией Адамса лежать под ногами, как сказал Санчес. Подумай, Пелон, мёртвый я стою недорого.

Лагуна Кэйхилл, единственный из них, кто, кроме Санчеса, способен был осмыслить и принять подобные экономические теоремы, задумчиво улыбнулся. Улыбка напоминала оскал серой акулы, обнажающей лишь нижние зубы. Она завораживала Маккенну, но не сказать, чтоб вызывала удовольствие.

– Что ж, – подытожил Лагуна, – мы могли бы снять и шкуру да продать её в Оахаке на барабаны. Думаю, она принесла бы три песо. Может, и пять. Всё лучше, чем ничего.

– Ба, – проворчал наёмный сержант Санчес, – зачем ты всё повторяешь «ничего»? Этот человек стоит по крайней мере миллиона в деньгах янки. Будь разумнее, Лагуна. Может, тебе не так важны деньги, но подумай, что это даст в виде вина и женщин. Да, молодок, чтоб обслужить тебя по первому классу, а? А-а, как я и думал! Вот видишь, надо было чуть-чуть поразмыслить.

– Вероятно, – согласился мексиканец-метис. – В конце концов, трудно устоять против крепких напитков да мягкой плоти.

– Если только, – добавил Хачита, – не