Богун - Яцек Комуда Страница 2

Старый казак остался с умирающим один на один. Богун хрипел, на его израненных губах показалась кровь. Изрытое шрамами лицо полковника становилось все бледнее.

— Конец, Фи… лып… — выдохнул он. — Сегодня умру.

— Казацкая доля. Сегодня живем — завтра гнием. Вчера горилку пили, завтра уж на Суде Господнем предстанем.

— Сколько я лет… прожил… Ты считал, Филып?

— Будет тебе уже за сорок[8], батько. Да только выглядишь ты старше. Не пошла тебе на пользу та ляшская пуля из-под Берестечка.

— Похороните меня в Переяславе… при соборе святого Михаила…

— Будет как скажешь, батько.

— Не хочу катафалка. Только в монашеское одеяние тело обрядите. А коли не довезете, гнить начну, так в степи и схороните. Под камнем, чтоб волки не вырыли… И на камне высеките…

— Не выроют. Присмотрю.

— Знаю… Филып… Я должен… видеть Тараса. Позови его. Немедля!

Старый казак огляделся.

— Нет здесь Тараса, — тихо сказал он. — Ты ведь сам его прогнал, батько.

— Как это… про… прогнал… — прохрипел Богун. — Не может быть.

— Это было тогда, как Тарас тебя не послушался и не стал резать ляхов, что мы под Белой Церковью взяли. Ты и велел ему на глаза не показываться. И Вересай как в воду канул. Только отец его с нами остался, потому как слеп уже и стар.

— Как это?! — всхлипнул полубеспамятный Богун. — Как такое может быть?

— А так и было. Нет больше Тараса. А ты, батько, потом в гневе горилку пил. Молодцам по мордам давал, землю грыз. От того удара раны у тебя и открылись.

— Дурное я сотворил, — выдохнул умирающий. — Пресвятая Пречистая, согрешил я. Прости мне, Господи, мой гнев! Как мог я прогнать бандуриста[9], что был мне как сын родной! Ведь я один-одинешенек на свете. Филып!

— Слуга вашей милости.

— Я Тарасу… Я ему все отдаю. Всю мою славу, всю добычу, с ляшских глоток сорванную… Ты его найди… Ты ему все передай… и скажи… скажи… что в гробу буду ждать его прощения! Филып! Спаси, Христе!

Богун рванулся с ложа, схватил старого казака за свитку, тряхнул его и снова рухнул на спину. На губах его выступила кровавая пена.

— Будет как велите, батько, — прошептал Филып.

Богун метался и хрипел. Кровь пятнала пышную польскую делию, стекала на благородные шелка и адамашки, на чеканный золотой пернач, на меха — волчьи, куньи и собольи.

— Столько лет воевал, — прохрипел Богун, — бил ляхов… Тысячи молодцев на смерть вел… И к чему все это? Что мне будет с этой славы в Царствии Небесном?..

Он приподнялся и задрожал. Изо рта хлынула кровь, алые пятна проступили на бинтах и корпии. Филып молился тихо, опустив голову. Багряная кровь полковника заливала шкуры и холстину. Стекала по шелковым поясам, по волчьим и собольим мехам, по златому шитью и бархатам. По армянской сабле в ножнах, усыпанных яшмой, по кинжалу, по полковничьему перначу, украшенному бирюзой. По колпаку из рысьего меха, увенчанному эгретом с алмазом, что стоил половину села. Кровь стекала с ложа, капала на растерзанную конскими копытами, сотрясаемую выстрелами пушек и аркебуз землю Украины. Филыпу казалось, что она сочится и сверху, по стенам шатра, льется с крыши, омывает древка копий, на которых был натянут полог; все утопало в багрянце.

А потом Богун вскочил с ложа, схватил окровавленной рукой саблю и крикнул страшным голосом:

— Тарас! Иди сюда! Тарас… Что ж я с тобой сотворил…

Он закашлялся и вновь без сил упал на ложе. И затих.

Прошло много времени, прежде чем Филып, дочитав молитву, вышел из шатра, забрызганный кровью атамана. Он взглянул на казаков, столпившихся у входа, и две слезы скатились по его обветренному, изрезанному шрамами лицу.

— Панове-молодцы и вся старшина полка кальницкого со всем товариществом войска запорожского… Вся Речь Посполитая Украинская… — он осекся. Голос Филыпа дрогнул, но через мгновение он продолжил:

— Иван Богун, полковник кальницкий, славный молодец, великий вождь, страж и радетель вольностей войска запорожского… Воин необыкновенный… отдал Богу дух. Богун мертв!

Казаки понурили головы.

***

— Ты и вправду верил, что Сонька — девка?! Хе-хе-хе! Всем молодцам давала; текла по есаулам, что кобыла весной, только с тобой одним не хотела. А знаешь почему?

— Не знаю.

— Потому что ты дурак и бабы никогда не портил!

Казаки, мерзкие, оборванные головорезы, от которых несло дегтем и горилкой, заржали так громко, что кони прижали уши. Тарас Вересай опустил глаза и вспыхнул, как невинная молодица при виде казацкого зада.

— У баб свои тайные уловки есть, что и сам муж не распознает, на лавке ее кто до тебя стругал или нет, — со знанием дела сказал Сысун, подтягивая коротковатый рукав трофейного гермяка[10] и щуря раскосые глаза. — Все бабы на Брацлавщине — шлюхи. Кроме моей и ваших матерей. Но об этом долго говорить. По коням, братья!

Они съехали в глубокий овраг, с плеском промчались через ручей. Копыта бахматов и волошинов загрохотали на камнях старой, заросшей травой дороги.

— Не маловато ли нас для такого набега? — спросил Олесь, известный лирник и бандурист из братства святого Михаила из Брацлава. — Если лях станет двор защищать, худо нам будет!

— Дуду в мешок, панове-молодцы! Одного ляха боитесь? Не те уж нынче паны, что нас бивали. Не Жолкевские и не Конецпольские, а всякие Трусовские да Зайчиковские, бабы в железо ряженые. Все будет ладно, говорю вам.

— А то ж! — крикнул младший из братьев Горылко. — Ждут уже нас в Копыснице бочки с дукатами во дворе. Девки свежие и ткани златотканые. Все по-казацки возьмем!

— Жаль добру пропадать! — добавил старший Горылко, вольготно развалясь в седле.

— На свою погибель лях сюда вернулся, — оскалил желтые зубы Сысун. — На смерть!

— Завтра в Кальнике порезвимся, — замечтался Морозовицкий, который называл себя шляхтичем, а на деле был самым обычным выродком, да еще и — как шептались по корчмам — прижитым, говорят, от жида-арендатора. — Говорю вам, паны-братья, что брацлавских  баб как старых кобыл загоняем. Месяц пошевелить ногами не смогут, курвы!

—