Анатолий Ковалев - Отверженная невеста Страница 35

Евлампия просидела у кровати внука целый час, разглядывая его лицо, такое родное и в то же время чужое. Даже во сне эти черты искажала презрительная, скептическая маска, которую он в последнее время уже не снимал. Женщина вспоминала, как впервые заметила ее на лице болезненного, одинокого в родной семье малыша, как тонкая ледяная корка его напускного цинизма становилась все толще, пока вовсе не отгородила Глеба от людей… Милый, добрый, несчастный ребенок остался жить только в ее воспоминаниях. Нынешнего угрюмого и скрытного подростка она совсем не знала.

Как только Глеб открыл глаза, она склонилась над его изголовьем:

— Это правда, что ты изготовляешь яды для графа? Об этом уже судачит прислуга.

— Ты, как всегда, трешься между лакеев! — презрительно усмехнулся внук.

— Так это правда или нет? — настаивала Евлампия.

— Пусть будет правда. — Внук явно наслаждался ее испугом. — Граф хочет собрать уникальную коллекцию. Я обязан ему помочь, отплатить за его доброту и щедрость.

— А для каких целей ему нужны яды, ты не догадываешься?

— Для каких целей служат яды, знают даже малые дети, — фыркнул Глеб. — А догадываюсь я только о том, что если буду перечить графу, наверняка не попаду в Сорбонну.

— Ты будешь учиться в Сорбонне на доктора, а граф примется травить твоими ядами людей. — Евлампия с мольбой смотрела на внука. — Опомнись, пока не поздно, какой ты грех на душу берешь?

— Да почему непременно людей? С чего ты взяла? — возмутился подросток. — Мы с графом травим только крыс и приблудных кошек.

— Твой благодетель — французский шпион, — выложила она последнюю карту, — и яды ему нужны, чтобы расправляться с неугодными людьми.

— Французский шпион?! — подпрыгнул в постели Глеб. — Так значит, его парижские связи еще солиднее, чем я предполагал…

— Куда уж солиднее, — вздохнула карлица. — На прошлой неделе он был представлен Людовику Восемнадцатому.

— Самому королю?! — Глеб вскочил с постели и принялся быстро одеваться. — Вот видишь, — говорил он возбужденно, — с таким покровителем я не только получу лучшее европейское образование, но и легко войду в высшее парижское общество.

— Да побойся Бога! Он же шпионил против России, против твоей родины!

— У меня нет больше ни дома, ни семьи, ни родины, бабушка! — отрезал Глеб. — А тебе советую держать язык за зубами и не болтать о том, что граф — шпион! И будет совсем замечательно, если ты вернешься в свой цирк.

— Ты меня гонишь? — Пронзительный взгляд Евлампии, казалось, пытался проникнуть в душу внука.

— Мне не нужна больше нянька, — сказал он, по-прежнему резко, однако, отвернувшись и борясь со смущением, которое пробудил в нем этот взгляд. — Неужели не ясно, что я вырос?! — И Глеб преувеличенно торопливо вышел из спальни.

В столовой за завтраком граф, по обыкновению, расспрашивал его о занятиях и об учителях. Подопечный отвечал немногословно, едва разжимая губы. Наконец, как бы между прочим, Обольянинов заметил:

— Недавно узнал из одной любопытной книжки, что известная отравительница Тофана орудовала бесцветным ядом, без запаха и вкуса, состав которого до сих пор не разгадан.

Глеб продолжал вяло ковырять вилкой пудинг, вытаскивая из него изюм, который терпеть не мог. Его недруг-повар, осведомленный об этом, всегда клал изюм с избытком, мелочно досаждая мальчику. Граф, не дождавшись ответа, спросил напрямик:

— В книге твоего монаха было что-то подобное?

— Нет! — Оставив пудинг, Глеб взялся за яичницу с беконом.

— По крайней мере, у тебя есть хоть какие-нибудь догадки насчет состава этого яда? — не унимался Обольянинов.

— Можно поставить серию опытов. — Подросток наконец поднял взгляд от тарелки. — Но прежде вы должны кое-что пообещать.

— Что же именно?

— Что никогда и ни при каких обстоятельствах не посягнете на жизнь моего отца. — Он отчеканивал каждое слово и смотрел Обольянинову в глаза холодным, немигающим взглядом.

— Как это взбрело тебе в голову?! — Обольянинов был опытным шпионом, но на этот раз разыграл удивление слишком театрально.

— Поклянитесь на Библии, — настаивал Глеб, — или я поклянусь, что этого совершенного яда никогда не будет в вашей коллекции!

— Хорошо, хорошо! — воскликнул Семен Андреевич. — Стоит ли так волноваться?

Не прошло и нескольких минут, как огромная латинская Библия, которую граф принес из своего кабинета, была торжественно водружена посреди стола, уставленного грязной посудой. Граф, стараясь сохранять самое серьезное выражение лица, произнес требуемую клятву.

— Теперь ты удовлетворен, мой мальчик? — ласково спросил он Глеба.

— Вполне, — мрачно ответил тот.

— Так знай же, что никто и никогда не смог бы меня заставить клясться на Библии. Моему слову всегда верили безоговорочно. Сделал я это только ради тебя, чтобы ты раз и навсегда убедился в чистоте моих намерений. Я, как христианин, прощаю твоему отцу его злодеяние. Пусть он предстанет перед Божьим судом…

— Нет! — взволнованно перебил графа юноша, глаза которого вдруг вспыхнули диким, волчьим огнем. — Прежде всего он предстанет перед МОИМ судом. Я отомщу ему за маменьку…

Вернувшись к себе, Глеб обнаружил, что Евлампия исчезла. Никто из прислуги не видел, как она покинула виллу. Беглянка взяла только котомку со своими вещами, и ни гроша денег, ни куска хлеба в дорогу. Она не подавала о себе вестей, и вскоре о ней все забыли.

Спустя несколько лет, когда Глеб уже учился в Сорбонне и жил в Латинском квартале, ему приснился сон. …Евлампия спускается по террасе к морю и медленно входит в волны, пока те не накрывают ее с головой. Для этого карлице пришлось сделать всего несколько коротких шажков…

Глава шестая

Каким образом талантливый доктор может испортить себе карьеру в Сен-Жерменском предместье. — Старые враги становятся союзниками. — «Умбракул», «граф Икс» и капризная примадонна

Проезжая через земли немецких княжеств, граф Сергей со свойственной ему беспечностью неожиданно предложил виконтессе заехать в Веймар, чтобы навестить великого поэта.

— Вы знакомы с Гете? — спросила Элен де Гранси, посмотрев на него с недоверием.

— Увы, нет, — признался Ростопчин, — но говорят, что он принимает у себя всех желающих отдать дань его таланту. А уж сына московского губернатора непременно примет.

— К сожалению, друг мой, великий поэт будет лишен этого удовольствия, — произнесла она с наигранным сочувствием в голосе. — Я тороплюсь и не собираюсь нигде делать остановок, кроме вынужденных — на ночлег и ремонт экипажа, если таковой понадобится. У меня неотложные дела в Петербурге.