Игорь Лощилов - Батарея держит редут Страница 36

Когда на помощь карабинерам подошли херсонцы, неприятель бросил оружие. Это были почти единственные трофеи всего сражения: два орудия, три знамени и тысяча пленных. Подъехавший Мадатов позавидовал майору Клюгенау:

– Ты, братец, счастливее нас и воротишься не с пустыми руками. Эти чабаны бежали так шибко, что нам ничем не удалось поживиться.

Уже стемнело, когда утомленный, покрытый пылью Мадатов явился в оставленный персами лагерь на Кюракчае и предстал перед Паскевичем. Он начал было докладывать об окончании битвы и взятых трофеях, но тот прервал его самым неожиданным образом: раскрыл объятия и стал искренне благодарить. От удивления у Мадатова даже перехватило в горле, а Паскевич еще более усугубил его удивление, когда попросил накормить солдат и организовать их отдых.

– Но с рассветом, князь, позаботьтесь об энергическом преследовании персов, да так, чтобы они в самое кратчайшее время были изгнаны из российских пределов.

В этом приказе не было ничего чрезмерного, Аббас-Мирза отступал с большим проворством, для ускорения он даже посадил пехоту на лошадей вместе с всадниками. Неудивительно, что уже через день он был за Араксом, а вслед за ним переправилась и вся армия. В Карабахе не осталось ни одного неприятельского воина, попадались только раненые, изголодавшие люди, которых убивали и грабили недавние союзники – татары. Но участь тех, кому удалось убраться за Аракс, была немногим лучше: попавшие под гнев Аббас-Мирзы начальники были отрешены от командования, бежавшие из-под Шамхора повешены, а многих он приказал посадить на ослов лицом к хвосту и в этом позорном виде возить на посмеяние.

Так закончилось Елизаветинское сражение. Общие потери персов составили две тысячи убитыми и тысячу пленными. Трофеев оказалось немного: пушки и четыре знамени. Одно, добытое нижегородцами, красное с изображением золотого льва, держащего в лапе обнаженный меч; три – белые, на которых покоящийся лев освещался восходящим солнцем, что служило символом могущества Персии. Эти знамена возились впоследствии по улицам Петербурга и затем были отправлены в дар Москве. Там же повелелось хранить и другие трофеи: знамена – в соборах, пушки – на кремлевской площади.

А наши потери оказались не столь уж большими: убито 9 офицеров и 43 нижних чина, а 240 человек ранено.

Участники сражения были удостоены высоких наград. Мадатов получил чин генерал-лейтенанта и бриллиантовую саблю с надписью «За храбрость», Вельяминов – Георгиевский крест 3-го класса, полковник Шабельский произведен в генералы и получил Георгиевский крест 4-го класса, такой же награды были удостоены полковник Симонич, майоры Юдин, Клюгенау и еще несколько офицеров.

В числе награжденных оказался и поручик Болдин. Оказался случаем, поскольку находился на положении временно прикомандированного, о котором начальство вспоминает при необходимости и забывает при наградах. Когда он представлялся по случаю своего убытия к месту постоянной службы в 42-й егерский полк, генерал Вельяминов поблагодарил его за службу и спросил о награде. Узнав, что молодой офицер, о храбрости которого он был наслышан, не удостоен таковой, генерал обратился к Паскевичу.

– В чем же дело? – удивился тот. – Я помню этого юношу, он ведь, кажется, у нас холостой? Вот и дайте ему Анну, с ней и служить будет веселее...

Так по прошествии некоторого времени поручик Болдин стал кавалером ордена Анны 3-й степени.

Не был обойден наградами и сам Паскевич, получивший золотую саблю, украшенную бриллиантами. В своем письме Паскевичу от 28 сентября Николай I писал:

«Получив от Вас известие об одержанной Вами победе, первой в мое царствование, и приемля оную как знак видимой благодати Божией на нас, мне душевно приятно, любезный Иван Федорович, старый мой командир, что предсказание мое Вам при прощании сбылось; не менее того, я уверен, что, если б не Ваши старание и умение, таких последствий не было б и – зная это, я послал Вас. Теперь надо не довольствоваться сим добрым началом... надо ожидать в Эривани главного сопротивления и что без осады не обойдется, поэтому должно к тому приготовиться... Решить должно, можно ли войти в Персию и, дойдя до Аракса, блокировать Эривань до прибытия осадных принадлежностей; во всяком случае, желательно не давать персиянам опомниться; стало, чем скорее появимся мы у них, тем считаю лучше...»

Подковерная борьба

Поздней осенью за Большим Кавказом не воюют. Продолжительные дожди размывают дороги и тропы, а позже, когда наступают холода, они леденеют и становятся непроходимыми. Но подобные соображения Паскевича не остановили. После Елизаветпольской победы он стремительно двинулся вперед, намереваясь перейти Аракс, занять Тавриз, служащий административным центром владений Аббас-Мирзы, и уже там думать о зимних квартирах. Опытный Ермолов осознавал всю опасность долговременного нахождения русских войск во враждебной стране, потому дал решительный приказ на остановку и возвращение войск. Паскевич остановился, однако считал, что Ермолов из личных выгод помешал ему окончить войну стремительным ударом и об этом доносил государю.

Возможно, решение Ермолова и не было вполне безукоризненным. Елизветпольская победа во многом изменила картину края. Гуссейн-Кули-хан снял осаду с Баку, освободилась от осады Куба, а в октябре неприятель был изгнан из всех русских пределов, кроме Талышского ханства. Положение, однако, было непрочным, поскольку персы все еще располагали значительными силами. Ермолова тревожила также возможность волнений среди персидских кочевников, а главное – необеспеченность войск, вынужденных зимовать на недружественной территории.

Несмотря на затишье в боевых действиях, Паскевич не позволял расслабляться своему окружению. Император, отправляя его на Кавказ, просил информировать о ходе дел с наибольшими подробностями, и теперь Паскевич заставил подчиненных готовить пространные доклады на высочайшее имя. Сам он отделывался лишь общими указаниями и правкой представленных вариантов. Исполнители скоро уразумели желание начальника. Безоговорочно следовало хвалить храбрость войск и расторопность командиров младшего и среднего звена. Выборочно – распорядительность полковых начальников, остальные и те, кто выше, подвергались разным нареканиям. Полковник Симонич, представленный за храбрость к Георгиевскому кресту самим же Паскевичем, оказывается, не смог в нужный момент правильно распорядиться резервом. Паскевич диктовал тезисы своих докладов: «Возглавляемые Симоничем войска второй линии, не выдержав и двадцати ядер, смешались с первой и расстроили всю диспозицию. В дело пришлось ввести Ширванский батальон. Князь Мадатов на себя взял, чего не сделал, а я, не зная его, ему поверил и оттого в реляции его хвалил. Но тут все их распоряжения кончились, ибо войска, гнавшись за неприятелем, так разбрелись, что если б персияне имели резерв, то мы могли бы быть разбиты, ибо наш центр, гнавшись, совершенно был рассеян, когда наши фланги, еще обойденные, дрались с неприятелем». Досталось генералу Вельяминову, не проявившему должной распорядительности при организации преследования войск. При всяком случае бросалась тень и на Ермолова: он-де хотел вести оборонительную войну и теперь даже после одержанной победы не пускает войска вперед.