Анатолий Ковалев - Отверженная невеста Страница 37

— С отцом я не поддерживаю никаких отношений, — отрезал он с угрожающе потемневшим взглядом.

Повисла недолгая пауза, во время которой Елена пытливо смотрела на юношу, словно пытаясь прочитать на его лице тайные мысли.

— И давно ты практикуешь? — первой продолжила разговор виконтесса.

— Примерно полтора года…

— Мой кузен сделался доктором в Сен-Жерменском предместье… — Она покачала головой. — Кто бы мог это предположить?

Глеб заметно побледнел:

— Вас шокирует родственная связь с так называемым «докторишкой»?

— С чего ты это взял? — погрозила ему пальцем Елена. — Я, напротив, горжусь, что мой брат занят делом, а не прячется, как многие молодые денди, под крылышком у богатых папеньки и маменьки. Но, однако, братец, как я погляжу, ты обидчив!

— Увы, каюсь. — Глеб достал из жилетного кармана дорогие часы и, щелкнув крышкой, воскликнул: — Извините, сестрица, опаздываю к больному! Собственно, господин герцог не столько болен, сколько мнителен, но титулы подобных пациентов вынуждают меня навещать их каждый день в одно и то же время, минута в минуту, выслушивать их жалобы и соглашаться с тем, что их болезни крайне опасны! По совести сказать, титул часто и есть единственный диагноз!

— До чего же у меня злой братец! — Виконтесса подала ему руку на прощанье. — Мы теперь будем часто видеться! В воскресенье приходи ко мне обедать!

Но в воскресенье Глеб не явился, прислав записку, в которой сообщал, что обстоятельства вынуждают его срочно покинуть Париж. Кузен не давал о себе знать несколько месяцев и лишь весной прислал пасхальную открытку из Генуи, а в июне черкнул маленькое письмецо:

«Милая, дорогая кузина, я еду в Петербург по делам. Как было бы замечательно, если бы мы встретились там!.. Всегда помнил о Вас и о том давнем вечере в библиотеке ваших предков. Это был счастливейший вечер моей жизни…»

В конце значился петербургский адрес.

Короткое письмецо, странное и почти наивное, растрогало женщину до слез. Она весь день просидела над измятым листком в оцепенении и, даже когда сгустились сумерки, не разрешила слугам зажечь свечи. Призраки прошлого обступали ее смутным бестелесным хороводом, нашептывая давно отзвучавшие угрозы и оскорбления. Виконтесса кожей чувствовала их самодовольные ухмылки, ловила на себе их презрительные взгляды. «Ничего, дайте срок, — обещала она им, слабо шевеля похолодевшими губами, — доберусь я до вас!»

…Теперь, проезжая в карете по улицам берлинских окраин, слушая непринужденную болтовню графа Сергея и Майтрейи, она делала вид, что дремлет, чтобы не вступать в разговор. Эти двое невольно раздражали Елену своей беззаботностью. «Дети! Сущие дети! Братец Глеб даже в шесть лет был умнее и взрослее их, вместе взятых!»

Глеб не мог вспомнить, когда и как он полностью попал под влияние графа Обольянинова, сделался послушным механизмом в его руках. Ему, напротив, всегда казалось, что граф слушается его и готов исполнить любой его каприз. Впрочем, в общих чертах так и было до его отъезда в Париж и поступления в университет. И вдруг что-то случилось с графом. Знакомого Глебу человека словно подменили.

В памяти юноши упорно всплывала одна дата — самый конец карнавала тысяча восемьсот двадцать седьмого года, перед Великим постом. Он с друзьями во втором часу ночи возвращался с бала в «Гранд Шомьер», то бишь, из «Большой Хижины», давно облюбованной студентами Латинского квартала для танцев и знакомства с гризетками. Вся компания была навеселе и дружно отпускала непристойные шуточки в адрес редких припозднившихся прохожих, попадавшихся им навстречу. Те старались обходить студентов стороной и не отвечали на глупые выходки подвыпивших юнцов. Наконец молодые люди свернули в узкий, кривой и неимоверно грязный переулок, одну из тех клоак, где еще живы, кажется, призраки славных средних веков. В довершение этой иллюзии перед старинным покосившимся домом, в котором Глеб снимал мансарду, студенты заметили фигуру мужчины, закутанного в длинный плащ. На голове у него красовалась старомодная мушкетерская шляпа с пером, на перевязи висела шпага. Он стоял, широко расставив ноги в сапогах со шпорами и отворотами, скрестив руки на груди. Лицо незнакомца скрывала черная полумаска. В такую ночь удивляться нечему, мужчина явно был заурядным костюмированным гулякой, подобно им, возвращавшимся с бала и раздумывавшим, как убить оставшиеся до рассвета часы… Однако Глеб сразу почувствовал угрозу, исходившую от этой неподвижной фигуры.

— Эй, глядите-ка, кто-то выбросил совсем еще хорошее чучело! — воскликнул один из спутников Глеба.

— Его выбросили шлюхи Татан и Катишь, обобрав до нитки, и теперь он дожидается телеги говночерпия, чтобы тот подвез его до ближайшей клоаки, где можно умыться! — подхватил второй.

— Врешь, Татан забрала бы себе его шикарную шляпу, а Катишь умыкнула бы шпагу и сменяла ее на стаканчик водки! — выкрикнул третий. — Эти девки оставляют клиенту только то, что болтается между ног, чтобы он пришел еще!

— Похоже, этому повезло меньше, — не унимался студент, который начал травлю. — Негодяйки выпотрошили старикана и набили его соломой, а из потрохов сварили суп!

— Славный супец с петрушкой!

— С морковью и сельдереем!

— Кое с чем еще!

Молчал один Глеб, и друзья напрасно ждали его убийственной остроты, которая должна была завершить эту серию крупных и мелких уколов. Но у молодого человека словно свело судорогой язык. Внезапно, так и не пошевелившись, заговорил человек в маске:

— Вы не посрамили ваших предков, средневековых школяров, которые тоже были мастера ругаться, господа студенты! Не посрамлю и я своих, а среди них были отличные фехтовальщики! Ваши знакомые прелестные дамы, которых я не имею чести знать, смогут сегодня добавить в свой суп ваши длинные языки! — Он страшным молниеносным движением выхватил шпагу и сделал выпад в сторону главного остряка. Тот вскрикнул от боли, у него оказалось проколото плечо.

— Что за чертовщина! — крикнул второй, и у него тотчас была рассечена мышца бедра.

— Да это сумасшедший! — заорал третий и, не дожидаясь реакции незнакомца, бросился наутек. За ним, с криками, стонами и проклятьями, припустили раненые, истекающие кровью товарищи. Глеб не тронулся с места, он будто прирос к булыжной мостовой.

— А вы что же медлите, господин студент? — опустив шпагу, приблизился к нему человек в маске. — Вы, должно быть, храбрее своих друзей?

— Отнюдь нет, — покачал головой Глеб. — А не бегу я потому, что узнал ваш голос, граф…