Анатолий Ковалев - Отверженная невеста Страница 55

— Найдите мне эту семью. — Виконтесса устремила на него горящий взгляд. — Найдите, даже если ради этого придется перевернуть весь свет! Сделайте это, и я обеспечу вас на всю жизнь!

Алларзон склонился в почтительном поклоне.

Глава восьмая,

повествующая о том, как легко можно сделаться государственным преступником и сменить фамилию

Граф Евгений Владимирович Шувалов слыл добрым помещиком среди своих владимирских крестьян и опасным чудаком — среди соседей-землевладельцев. Барщиной он никогда не злоупотреблял, больше трех дней в неделю работать на себя мужиков не вынуждал, помня об указе, изданном еще императором Павлом. Другие помещики этот указ без зазрения совести нарушали. Оброк у него был самый щадящий, на зависть крестьянам из соседних поместий. Телесные и иные наказания в его деревнях строго-настрого запрещались. Но еще шире Шувалов прославился в округе своими заботами о крепостных. На шестнадцать деревень, которыми он владел, им были выстроены две большие школы и одна отлично оснащенная больница, при которой жили пожилые супруги — фельдшер и акушерка. В дворянском собрании этим скромным реформам придавали смысл особого рода. При одном упоминании имени графа там крутили пальцем у виска и наперебой сыпали прозвищами Масон и даже Декабрист. Зато никем не подвергался осуждению некий помещик Кашевин, выводивший в своем хозяйстве «ломовую кашевинскую породу» крестьян. Он сочетал браком своих крепостных, подбирая пары исключительно по росту, ширине плеч и толщине икр. Смысл их женитьбы низводился до простой вязки на скотном дворе, ибо Кашевин полагал, что мужик та же скотина и право на чувства ему не дано. Местные помещики, многие из которых, десятилетиями сидя в глуши, почти забыли грамоту, почитали его за ученого.

Однажды граф признался своему камердинеру Вилимке Сапрыкину, единственному человеку, с которым вел подчас откровенные беседы: «Давно бы отпустил всех на волю, если бы на то был прописан хороший закон, наделяющий мужика землей. Ведь без земли крестьянин не проживет. — И, подумав немного, добавил: — Хотя маменька не переживет такого удара!» Графиня Прасковья Игнатьевна Шувалова, в противоположность сыну, слыла суровой помещицей. У нее каждая копейка состояла на строгом учете, и потеря трех тысяч душ означала бы для графини не только полное разорение, но и личную драму. Евгений справедливо полагал, что доставил матери за последние годы столько горьких переживаний, что жестоко было бы их умножать подобным образом.

А началась черная полоса зимой тысяча восемьсот двадцать третьего года, когда он встретил на Остоженке своего старого приятеля Андрея Рыкалова, дослужившегося уже до чина подполковника. Встречу отметили шумно, с шампанским, на квартире отставного майора Сергеева. В основном были штабные офицеры, подчиненные Рыкалова. Болтали на самые модные темы: о загранице, о коррупции в министерствах, об освобождении крестьян.

— Эжен у нас богатый помещик, — ядовито разглагольствовал подвыпивший Рыкалов. — Землю будет грызть, но мужикам свободы не даст!

— Отчего же, я не против свободы, — то ли всерьез, то ли шутя произнес Шувалов.

— Что ж вы до сих пор мужиков не отпустили? — ехидно спросил кто-то из офицеров.

— Я бы отпустил, да какой им прок в свободе без земли? — резонно возразил Евгений. — Нужен соответствующий императорский указ. А так отпускать, значит только развращать мужика. Куда он пойдет без земли? В кабак? В город, на фабрику, слепнуть у печей и наживать чахотку за ткацким станом? Или наймется приказчиком к богатому купцу, если повезет? А кто же тогда будет землю пахать, кто будет вас кормить, господа, если все крестьяне разбредутся по фабрикам да по лавкам?

— Он правильно говорит! — крикнул кто-то из офицеров. — Нужны реформы, без них в свободе смысла нет!

— Да от кого же реформ-то нам ждать? — хитро прищурил глаз Рыкалов. — От Аракчеева, что ли? Или от Благословенного? Раз уж он после войны крестьян не отпустил, то теперь и подавно не решится. Или, может быть, сидеть сложа руки и дожидаться нового царя?

— Константин, говорят, реформ не любит… — вставил кто-то.

— А кто из монархов их любит? — продолжал гнуть свою линию подполковник. — Только революция может что-то изменить. Такая, как во Франции.

— С отрезанием голов? — тихо спросил седоусый отставной майор, хозяин квартиры, набивая трубку табаком. — С публичным эшафотом для императора и императрицы?

— Нет, у нас такая публичность не пройдет, — покачал головой Рыкалов и со злой усмешкой добавил: — Я бы их тихо в подвале петропавловском расстрелял. Всех Романовых. Всех до единого! А уж после бы объявил народу о новом, республиканском правлении. И ввел бы конституцию, на манер американской.

После этих слов в комнате повисла тишина. Евгений смотрел на своего боевого товарища и не узнавал его. «Какая такая обида и на кого гложет душу Рыкалова? — думал он. — Ведь ему всегда везло, в отличие от меня. Ни пуля, ни сабля его не брала. Прошел войну без единой царапины. Сделал блестящую для дворянина из бедного, захудалого рода военную карьеру. Чего ему еще? К чему тут приплетена американская конституция?»

— Ты, брат, совсем, как я погляжу, якобинцем заделался, — нарушил он тягостное молчание. — Жаждешь крови…

— Без крови дело не обойдется, Шувалов, так и знай, — мрачно ответил подполковник. — Будет у нас заваруха почище французской, если не дождемся реформ и отмены крепостного права. Так что не надейся отсидеться в своем медвежьем углу. Не получится…

— Разве я когда-нибудь отсиживался в углу?! — возмутился граф. Желваки нервно задвигались на его скулах. — Ты меня с кем-то путаешь, Рыкалов.

— Ну да, ты же всегда и во всем был первым в полку, — насмешливо бросил подполковник.

— А ты всегда и во всем мне завидовал! — неожиданно выпалил граф, перекрывая удивленные возгласы присутствующих. — Моему происхождению, моему богатству, тому, что я могу в любой момент оставить военную службу, а ты не можешь! Зависть рано или поздно превращается в ненависть, и вся эта черная гниль сейчас бурлит и клокочет в тебе и готова выплеснуться наружу! До чего же ты докатился, Андрей, — произнес он, понизив голос. — Готов уничтожить всю императорскую семью, в том числе детей и женщин…

— Заткнись! — вне себя заорал Рыкалов. — А не то я…

Он вскочил с кресла, взгляд его сделался свирепым. Шувалов тоже поднялся. Он был готов принять вызов на дуэль от старого товарища.

— Господа, господа! — неожиданно протиснулся между ними седоусый майор. Широко расставив руки, он отодвинул противников друг от друга. — Никак «Вдова Клико» ударила вам обоим в голову? Эта мерзавка дурманит почище пунша!