Николай Свечин - Московский апокалипсис Страница 68

Закончив с писаниной, Ахлестышев приказал Саше вооружиться пистолетами и идти с ним. Друзья явились на Лубянку и разыскали Большого Жака — сержант-майора Анжильбера. Они встретились, как добрые приятели. На прошлой неделе у Жака был день рождения, и Саша поднёс ему порядочный бочонок рома. Великан поэтому начал с благодарностей, но Пётр остановил его. Они сидели втроём в уютно обставленной комнатке сержант-майора. Каторжник кивнул другу, и тот плотно прикрыл дверь. Жак сразу посерьёзнел.

— Что-то случилось?

— Да. Мы пришли просить о большом одолжении.

— Слушаю.

— Завтра мы хотим похитить с Кремлёвской гауптвахты своего товарища. Нужна ваша помощь.

Фланкёр опешил.

— Помочь в побеге русского? Я?

— Да. Иначе его казнят.

Жак помолчал, потом спросил:

— Что натворил этот человек?

— Он офицер, оставленный в Москве с секретным поручением.

— То есть, русский лазутчик?

— Да.

— Как же я могу ему помочь? А моя присяга? А честь мундира? Нет, видно, вы сошли с ума, если явились ко мне с таким предложением! Единственное, что я могу для вас сделать, это никому не передавать нашего разговора. А теперь уходите!

Саша-Батырь, не понимая ни слова из сказанной речи, догадался, что Жак отказывает. Он взял руку француза в свою огромную ладонь, дружески сжал её, заглянул в глаза и сказал по-русски:

— Жак! Товарищ! Очень надо!

Фланкёр смешался. Два больших человека сидели плечо к плечу и смотрели друг на друга. Наконец сержант-майор воскликнул жалобно:

— Но присяга!

— Жак, — ровным голосом начал Ахлестышев. — Представьте себе, что в ваш уютный родной город Баккара пришли русские завоеватели. Они сожгли город, ограбили его жителей, изнасиловали женщин, осквернили храмы… И не уходят, продолжают свои бесчинства. Что бы лично вы, господин Анжильбер, тогда делали?

— Начал бы резать ваших по ночам, — твёрдо ответил француз.

— А как вы думаете, чем по ночам занимаемся мы с Сашей?

— Тем же самым; я давно об этом догадываюсь.

— Оглянитесь вокруг себя, посмотрите, что вы сотворили с Москвой. И ответьте, положа руку на сердце: мы правы?

— Да, — глухо сказал Жак. — Мне стыдно за наше войско, оно сделалось стаей диких зверей. И не мне одному стыдно…

— Так помогите нам спасти товарища. Даю слово, что мы никого из ваших при этом пальцем не тронем!

Француз впился глазами в русского.

— Нашей крови не прольётся?

— Слово дворянина.

— Это хорошо… Что я должен сделать?

— Завтра в десять утра вместе с Кулевриной подъехать в экипаже к дому на Остоженке. Тому, где вы хлопотали за Мортиру… Помните?

— Да. Как она, кстати? Славная душа!

— С Мортирой всё в порядке. Надо взять её в коляску и отвезти девушек на Пречистенку. Там они пересядут в другой экипаж, а вы можете покататься. Через два часа на том же месте вам вернут обеих дам.

— И всё?

— Нет. Если на другой день вас спросят, чем вы занимались эти два часа, скажете: любовью с Мортирой Макаровной. И она никуда не отлучалась.

— А чем прекрасная Мортира будет заниматься эти два часа на самом деле?

— Отвлекать караул.

— Вы бессердечный человек, Пьер! Что, если её схватят?

— Меня расстреляют, а её, скорее всего, отпустят.

Жак осёкся.

— Ну, мы договорились? — спросил Ахлестышев.

— Да. Помните — вы дали слово, что никто из французов не пострадает во время побега!

— Разумеется. Не устроим же мы резню в Кремле! Всё будет сделано тихо.

Простившись с Жаком, друзья отправились дальше. Теперь их путь лежал в Волчью долину. Придя в родную слободу, налётчик первым делом ввалился в пивную и крикнул с порога:

— Где Тетей?

— На делопроизводстве, — ответили вардалаки.

— Живо его сюда!

Ребята побежали исполнять приказание. Через полчаса комендант слободки явился. Обнялся с Батырем, поручкался с их благородием и спросил досадливо:

— Чё случилось-то? От такого хабара оторвали…

— Потом довершишь, — строго ответил главный вардалак. — Скажи: у нас в дуване[71] деньги есть?

— Эх-ма… — взялся за бороду Тетей. — А сколько надо?

— Косуху рыжиков[72].

— Косуху?! — ахнул налётчик. — Побойся бога, Лександра Калиныч! У меня, чать, не Монетный двор!

— Так есть или нет?

— А когда надо?

— Прямо сейчас.

Комендант сделал было отчаянное лицо, но Саша пресёк спектакль.

— Это для скупа. Талыгая нашего нужно отначить[73]. Ну? Есть?

— Шут его знает… А финаны[74] не сойдут?

— Нет.

— А…

— Неси, что велю!

Тетей ушёл и скоро вернулся с крепким холщовым мешком.

— Вот. Рыжьё я отдельно складывал.

— Вываливай на стол.

Ахлестышев с Батырем начали разбирать груду золота и сразу запутались. Монеты были самого разного достоинства: простые и двойные червонцы, пятёрки и десятки, лобанчики, наполеондоры, прусские марки, австрийские талеры… Попалось даже несколько редких двухрублёвых монет Екатерины Первой! Больше всех в мешке оказалось империалов нынешнего царствования. Их и стали отбирать, складывая в столбики по десять штук. Соорудили сто таких столбиков и ссыпали в кожаный мешок. Тетей стоял рядом и скорбно наблюдал за происходящим.

Завязав кошель, Саша объяснил товарищу:

— Иначе того офицера стрельнут.

— А возврат сорги предусмотрен, али как? — желчно поинтересовался комендант. — Офицеров на свои кровные начали уже выкупать… На это, чай, православный царь есть! У него казна поболе нашей будет!

— Из моего слама[75] забирай, пока не восполнишь.

— Вот! — Тетей сделал неприличный жест. — Я тоже понятие имею! Поровну будем перед обществом долг нести. Запишу на тебя пять сотен, и на себя пять сотен. Ребятам объясню.

— Чего ж тогда скандалишь? — удивился Батырь.

— А ты хотел косуху рыжиков запросто так получить, без выговора? — ухмыльнулся старый головорез. — Нет, побраниться-то надо маненько…

Все трое выпили водки за удачу опасного предприятия, и партизаны отправились к себе. Поскольку они несли крупную сумму, Тетей выделил им в конвой шестерых вардалаков, что видом пострашнее. Завидев такой эскорт, французы почтительно расступались.

Занятый хлопотами, Пётр заснул лишь под утро. На душе у него было спокойно: после молитвы в храме он уверовал в успех. Через три часа каторжника разбудили. В подвал спустился седобородый старичок с большим узлом в руках. Это был гримёр крепостного театра Апраксина, что на Знаменке, лучшего из помещичьих театров Москвы. Каторжника усадили под лампу и старик начал над ним колдовать. Опытной рукой гримёр преобразил Петра. Рыжий парик с вызывающим коком хорошо дополнили усики в стиле карточного шулера. Старик тонко прорисовал веснушки на лице и даже на кистях рук. Нарыжил тонкой кисточкой брови и ресницы, осмотрел внимательно, что получилось, и сказал: