Михель Гавен - Балатонский гамбит Страница 77

Они стояли неподалеку, сбившись кучей, испуганные от вида узников, мрачно взиравших на них из-за строя эсэсовцев. Лорд поднес к носу платочек и все время морщился. Запах и общая атмосфера ему явно пришлись не по нутру.

— Они наслаждаются унижением Германии, они очень довольны, что мы с вами спорим, не можем найти общего языка. Как ваше имя? — спросила она. — У меня в документах указано, но я не хотела бы смотреть туда, мы еще способны разговаривать друг с другом на родном нам немецком языке. Или уже не способны? И нашим единственным разговором будет стрельба?

— Ну, какая стрельба? Гауптштурмфюрер Хуго Хельшторм, — представился комендант. — Я рад помочь, госпожа оберштурмбаннфюрер. Но мы в самом деле не ожидали, что нас включат в это мероприятие, и потому просто ничего не успели.

— Да, вас включили в последнюю очередь, вместо другого, весьма пикантного места, куда желали отправиться наши английские друзья, однако это не отменяет нашей обязанности исполнять приказы группенфюрера. Прошу вас: пригласите весь медицинский персонал лагеря, так как времени мало, а на каждую капельницу нужно часа два, не меньше. Если среди взрослого контингента заключенных есть врачи, их тоже надо привлечь к работе. Мы должны не просто передать узников Красному Кресту, мы должны их передать по крайней мере в жизнеспособном состоянии, чтобы разговоры о наших зверствах поутихли. Это пойдет нам на пользу. Где мать этой девочки? — она опустила ребенка и осторожно поставила на землю.

— Она умерла две недели назад.

— Понятно.

Маренн присела на корточки, осторожно повернула лицо девочки к свету, потрогала ее ручки, ножки. Девочка доверчиво смотрела на нее, казалось, ее совсем не пугал мундир приезжей.

— От нас они шарахаются, — Хельшторм пожал плечами. — А от женщин-надзирательниц особенно.

— Я наслышана о женщинах, которые работают в вашей сфере. Я бы и сама от них спряталась или, уж во всяком случае, обошла бы стороной. Потому что женщины, когда они получают власть над беспомощными, больными и слабыми людьми, которые от них зависят, проявляют гораздо больше жестокости, чем мужчины. Это странный закон определенного типа женской психологии. От меня еще никто никогда не шарахался, — Маренн взяла девочку под руки, приподняла ее. — Ей, наверное, лет восемь, а она весит не больше десяти килограммов. Вы знаете, что о нас скажут по этому поводу эксперты Красного Креста? — она взглянула на коменданта. — Крайняя степень истощения, я боюсь, что дело может кончиться анорексией, психическим заболеванием, когда человек в будущем просто откажется принимать пищу и умрет голодной смертью. Где главный врач лагеря?

— Пауль, подойдите, — подозвал комендант.

— Оберштурмфюрер Красс, — доложил высокий молодой офицер с красивым арийским лицом.

— Девочке — пятипроцентную глюкозу, — распорядилась Маренн, передавая ему узницу. — Сейчас посмотрим остальных. А вы пока, — она повернулась к коменданту, — проводите господ эмиссаров на воздух, а то они задохнутся, и глюкозу придется ставить кому-нибудь из них.

— Я ждал, что вы приедете, — неожиданно признался доктор, когда они направлялись к баракам.

— Почему? — она с удивлением посмотрела на него. — Хотели получить консультацию?

— Я подавал рапорт, чтобы работать у вас в Шарите, но мне отказали: мест нет. А здесь невозможно. Только теряешь квалификацию.

— Какая у вас специализация? — спросила Маренн.

— Поражения органов грудной клетки, легких, сердца.

— У кого учились?

— В школе Лангенбека.

— Это неплохая рекомендация. Почему оказались здесь, а не в дивизионном госпитале?

— Это личная история, — офицер смутился. — Я должен уже был отправиться на фронт, в дивизию «Дас Райх». Но… — он запнулся.

— Влюбились не в ту девушку? — догадалась Маренн.

— Нет, не то чтобы влюбился. Пожалел. Помог скрыться девушке-еврейке, с которой когда-то дружили в детстве. На меня донес мой товарищ, я рассказал ему по глупости. Хотели вообще отчислить из СС, потом оставили, но на карьере поставили крест. А та, в которую был влюблен, сразу от меня отказалась. Вышла замуж за моего товарища.

— За того, который донес, — закончила за него Маренн. — Понятно. Если видишь, что твой товарищ ошибается, надо указать ему на это, так учит рейхсфюрер, это верно. И тот, кто так сделал, прав. Он наверняка уже штандартенфюрер.

— Нет, штурмбаннфюрер и служит в дивизии «Гитлерюгенд». Насколько мне известно.

— Хорошо. Поедете со мной в Шарите. Я поговорю с группенфюрером Мюллером. Здесь все равно уже завтра делать будет нечего, и всем выпишут новое назначение. У нас очень много раненых, их везут и везут и из Венгрии, и с Одера, и с Западного фронта. А рук не хватает, так что способные люди нам нужны. Не знаю, кто сказал, что у нас нет мест. Наверное, тот, кто не видел, сколько у нас на самом деле работы. А пока что, Пауль, нам надо сделать все, что от нас зависит здесь. Распорядитесь своими людьми, чтобы через два часа вся партия узников была готова к транспортировке. Вы подготовили медикаменты?

— Да, все, что у нас есть, фрау Ким.

— Тогда не будем терять время.

— Я видела там машины. Нас повезут на смерть? — бледная, худая женщина, совершенно без волос, упала перед Маренн на колени. На руках она держала маленького ребенка. Он был совершенно неподвижен, точно заледенел. — Скажите, скажите мне? — умоляла узница, обнимая ноги Маренн. — Возьмите меня, только не его, — она протянула Маренн своего малыша. — Это мой последний, из четверых. Трое уже мертвы, — она разрыдалась.

— Пожалуйста, встаньте, — Маренн взяла у женщины ребенка, потом помогла подняться ей самой. — Не нужно плакать. Уже сегодня вечером вы будете у англичан. Все самое страшное позади. Вы свободны.

— Свободна, — на прозрачном от худобы лице женщины мелькнула слабая улыбка. — Свободна. Так говорили всем, кого увозили. Никто не остался жив. Все мертвы. Все мои дети мертвы.

— У малыша — пернициозная анемия, — Маренн повернулась к Крассу. — Надо немедленно ввести витамины группы B. У него брали кровь?

— Нет, — Красс покачал головой. — Начальница их блока, любовница Хельшторма, ненавидела этого младенца. Она добилась, чтобы комендант приказал мне постепенно забрать у него всю кровь, якобы в качестве донорской. Я знаю, что это запрещено приказом рейхсфюрера, поскольку женщина и ее ребенок — евреи. Их кровь не может быть перелита нашим солдатам на фронте и на основании этого отказался это делать. Я знаю, что солдаты и офицеры СС сами служат донорами для своих товарищей, это часть их повседневной жизни. Я так и сказал коменданту. Но она морила их обоих голодом, дразнила едой, а потом отнимала. Как врач, я не мог смотреть на это спокойно. Вы вообще меня спасли, фрау Ким, — он осторожно взял ребенка у Маренн и уложил его на одеяло, расстеленное на нарах, устанавливая на ручку малыша катетер.