Жеральд Мессадье - Сен-Жермен: Человек, не желавший умирать. Том 2. Власть незримого Страница 92

Над миром сгущалась гроза, он чувствовал это всеми фибрами, но пока не мог сказать ни какую форму она примет, ни когда разразится. Из лож Парижа, Дижона и Страсбурга, Гамбурга, Нюрнберга, Лейпцига, Мюнстера и других городов Себастьян все чаще слышал вопросы о законности власти и правосудия, об истинных основах религии и, наконец, об идеальных формах, которые должно принять общество.

Александр несколько раз возвращался с масонских собраний в растерянности, которая удивила Себастьяна:

— Наши братья в Страсбурге пылко говорили о «Левиафане» — произведении одного жившего в прошлом веке англичанина по имени Гоббс. Я слушал их с беспокойством, поскольку не знал о его существовании и опасался оказать вам дурную услугу своим невежеством. Пришлось прибегнуть к риторическим уловкам, чтобы сказать хоть что-то, казавшееся осмысленным. Так о чем толкуется у этого Гоббса?

— Главный тезис «Левиафана» сводится к тому, что единственное средство обеспечить мир между людьми — это держать их в страхе и подчинении, чтобы они не выступали против возможных несправедливостей.

— Но это же гнусно!

— В самом деле. Гоббс — духовный потомок Макиавелли. Но его почитают только приверженцы тирании. Джон Локк и Жан-Жак Руссо показали, что люди не могут молча смиряться с несправедливостью, тем более со стороны тех, кого сами избрали. Что вы сказали на собрании?

— Мне вспомнилось ваше российское приключение. Я заметил, что, если власть может быть уничтожена людьми, как это случилось в России, значит, она подчинена воле людей. А значит, из нее и проистекает.

— Хороший ответ, — сказал Себастьян, улыбаясь. — Я бы и сам не высказался иначе, вы достойно вышли из положения. Тирания не может длиться дольше некоего предела. Я недалек от мысли, что люди подобны газам, которые, как убедительно доказал наш друг лорд Кавендиш, нельзя сжимать до бесконечности.

Александр кивнул.

— По крайней мере, отец, скажите, что мне следует прочесть.

Настал 1777 год.

Людовик XV умер три года назад от оспы. Его двадцатилетний внук Людовик XVI скрепил союз Версаля и Вены своим браком с дочерью императрицы Марии-Терезии. Но атмосфера становилась все более тревожной. С одной стороны, так называемая «мучная война» 1775 года, причиной которой были два неурожая подряд, вызвала ропот народа, а с другой — отмена многочисленных привилегий, в том числе продажи магистратских должностей, оставила недовольными обеспеченные классы.

Себастьян избегал пользоваться именем Сен-Жермен, когда бывал в Париже, чтобы его не связывали с министром, носившим то же имя, и называл себя Вельдоном. Настоящий же Сен-Жермен был недавно смещен со своего поста.

Уже какое-то время в полицейских донесениях различных городов Европы, а также в рассказах путешественников, переданных братьями-каменщиками из Лондона и Гааги, упоминался некий странный субъект, именовавший себя то маркизом Пеллегрини, то графом Жозефом Калиостро, сыном последнего Трапезундского короля, а иногда полковником Калиостро из третьего Бранденбургского полка. Он путешествовал с молодой, белокурой, довольно красивой женщиной, которая звалась то Лоренцей, то Стефанией и, как говорили, порой служила ему приманкой, чтобы завлекать в ловушку богатых воздыхателей. На самом же деле его вроде бы звали Джузеппе Бальзамо, и ему предшествовала весьма дурная слава: выдавая себя за алхимика и мага, в действительности он, похоже, жил мошенничеством.

В прошлом году, в Лондоне, поселившись на Уиткомб-стрит, он взял себе в качестве переводчика бывшего иезуита, некоего Вителлини, который был убежден, что его наниматель нашел философский камень и секрет трансмутации. И верно: этот Бальзамо (или Калиостро) утверждал, что производит золото в печи собственного изобретения. Вителлини, хоть и поклявшийся соблюдать тайну, проболтался и разнес по всему Лондону слух, что его хозяин превращает свинец в золото. Вскоре к дверям алхимика началось настоящее паломничество.

Кроме того, проходимец бахвалился, что обладает даром ясновидения, может угадывать выигрышные номера за игровым столом и во французской лотерее, билеты которой продавались тогда и в английской столице, а также указывать победителей на скачках. Среди покупавших его советы оказались и двое других мошенников, лорд и леди Скотт, с которыми у него не сложились отношения. Воспользовавшись тем, что итальянец не знает английского языка, они подали на него в суд, и Бальзамо (или Калиостро) провел два месяца в лондонской тюрьме. Едва выйдя на свободу, он вернулся на континент.

Однако неизвестно было, кто именно из страсбургских братьев-тамплиеров «Строгого устава» позволил одурачить себя этому типу и принял его в свою ложу.

Бальзамо вроде бы сказал: «Все, что может Сен-Жермен, могу и я, только лучше».

Был ли это вызов? Себастьян проявил озабоченность, встревожившую Александра: поединок с амбициозным и откровенно беззастенчивым прощелыгой был явно не в интересах Сен-Жермена и масонства в целом. Себастьян сверился с регистрами ордена: Калиостро был принят в страсбургскую ложу Благотворения. Как раз страсбургских братьев-каменщиков отличала порой излишняя экзальтированность, потому, должно быть, они и попались на удочку этого прохвоста и отъявленного шарлатана, ибо всякий, кто утверждает, что преуспел в трансмутации, никем иным быть не может.

Чтобы сдержать происки Калиостро, Себастьян по совету Александра написал в одну из новых французских лож, в которой состоял, в ложу города Сен-Лазара,[51] и предостерег против него. Набат прогремел однажды утром в Гааге, где Себастьян был проездом: граф Калиостро через посланца ходатайствовал о чести быть принятым графом де Сен-Жерменом.

Александр был в Лондоне, удержанный там важными делами. Согласно уставу, Себастьян не мог отказаться выслушать брата-тамплиера, поэтому решил принять Калиостро, но на публике. А для этого велел созвать через три дня собрание в штаб-квартире ордена, у господина Харденбрека, в зале, названном «Пристанищем блуждающих душ». Желая увидеть Калиостро собственными глазами, он никого не стал предупреждать о своих опасениях.

Дородный. Среднего роста. Лет тридцати трех — тридцати четырех. Широкое лицо, бычья шея, сильная нижняя челюсть, дерзкий взгляд, широкий лоб, сластолюбивые губы. Стало быть, наделен большой жизненной силой и умом, но и то и другое служит лишь необузданной жажде наслаждений и власти. Ни следа духовности. Дикий зверь, способный натворить немало бед, пока не падет под роковым ударом, который наверняка настигнет его из-за чрезмерной неосторожности или конфликта с недооцененным противником. Толстая кость выдает плебейское происхождение: человек из низов, алчущий привилегий аристократии.