Френсис Фицджеральд - Больше чем просто дом (сборник) Страница 41

— И я снова с вами согласен, — в который раз бодро откликнулся Лью.

— С другой стороны, — продолжил мужчина, — я был того же мнения об одной вечеринке двухлетней давности, в двадцать седьмом. Похоже, они набирают размах год от года. Вы играете в поло, не так ли?

— Только у себя на заднем дворе, — сказал Лью. — Я говорил, что люблю поло, но я деловой человек, а не спортсмен.

— А кто-то сказал мне, что вы звезда в этом виде спорта. — Собеседник был как будто слегка разочарован. — А я писатель — гуман… гуманитарий. Из этих самых соображений сейчас пытался вытащить на свежий воздух девицу, застрявшую в зале с шампанским. Видно, что из приличной семьи, но при этом, черт возьми, она единственная в той комнате, кто неспособен о себе позаботиться.

— Никогда не пытайтесь заботиться о других, — посоветовал ему Лью. — Они вас за это возненавидят.

Хотя отведенное для приема помещение (точнее, множество помещений на верхних этажах и пентхаусах) было лучшим, что может предоставить для таких целей центр Нью-Йорка, оно все же имело свои пределы, и уже на рассвете, лавируя меж поредевших танцоров, Лью случайно забрел в комнату, о которой говорил ему тот мужчина. Сначала он не узнал девушку, служившую развлечением для стеклянноглазой публики, в порядке естественного отбора сконцентрировавшейся здесь как образчики морального и физического упадка; но затем, когда она обратилась к компании бродвейских девиц с общим приглашением погостить в ее мэрилендских владениях, Лью опознал Джин Гюнтер.

Он теперь жил в Нью-Йорке и не видел никого из Гюнтеров уже четыре года, со времени свадьбы Аманды. Спустя четверть часа, везя Джин с приема, Лью постарался вытянуть из нее как можно больше сведений до того, как в лучах утреннего солнца высадил ее перед подъездом — помятую, растрепанную и нетвердо стоящую на ногах, но все еще высокомерную, судя по нелепой чопорности, с какой она прощалась и желала ему спокойной ночи.

На следующий день он ее проведал и пригласил попить чаю в Центральном парке.

— Я — дитя этого времени, — заявила она в процессе чаепития. — Многие люди называют себя детьми своего времени, но я — его истинное дитя. И я этим наслаждаюсь, веселюсь на полную катушку.

Вспомнив о другом периоде ее жизни — о молодежи на теннисных кортах, о жарком полуденном солнце, о побегах плюща и глицинии, обвивающих резное ограждение веранды, — Лью вдруг ощутил позыв к морализаторству, насколько таковое было возможно летом достопамятного 1929 года.[46]

— И что ты с этого имеешь? Почему бы тебе не найти опору в каком-нибудь надежном мужчине — хотя бы ради финансовой стабильности?

— Мужчины могут быть полезны в финансовых делах, — сказала она, уклоняясь от прямого ответа. — В прошлом году один такой доброхот помог растянуть мои трехмесячные расходы на десять месяцев.

— Но как насчет брака с подходящим кандидатом?

— У меня нет любимого человека, — сказала она. — Вообще-то, я знаю четверых — или пятерых — нет, шестерых миллионеров, за которых, наверное, смогла бы выйти. Маленькая пробивная девчонка из округа Кэрролл. Этого даже слишком много. Но если встретится кто-то, имеющий все, что нужно… — Тут она окинула Лью оценивающим взглядом. — Ты, кстати, выглядишь куда лучше прежнего.

— Что есть, то есть, — признал он со смехом. — Я даже стал ходить на бродвейские премьеры. Но мое основное достоинство в том, что я не забываю старых друзей, в числе которых — чудесные девушки из семьи Гюнтер в округе Кэрролл.

— Очень мило с твоей стороны. Кажется, ты был жуть как влюблен в Аманду?

— Во всяком случае, я тогда так думал.

— Я с ней виделась на прошлой неделе. Она живет на Парк-авеню[47] и со дня на день ожидает пополнения в своем аристократическом семействе. Меня она считает «позорящей честь семьи», а своим знакомым вовсю заливает о наших роскошных родовых поместьях на старом Юге.

— Ты хоть иногда посещаешь Мэриленд?

— Посещаю ли? Я как раз уезжаю туда вечером в воскресенье и пробуду в тех краях два месяца, сэкономлю деньги для дальнейшей жизни здесь. Когда умерла мама… — Она сделала паузу. — Я полагаю, ты в курсе, что она умерла? Мне по завещанию перепало немного денег, и я их еще не все потратила, но деньги нужно растягивать, понимаешь? — Она отложила свою салфетку на угол стола. — Нужно вкладывать их с умом. Думаю, очередным этапом станет скромный отдых на ферме в течение всего лета.

Следующим вечером Лью повел ее в театр, на сей раз при встрече испытав странное волнение. Суматошная энергия послевоенной эпохи нашла в ней достойное воплощение; взяв ее за руку, он уловил сильно учащенный пульс, — впрочем, большинство знакомых ему молодых женщин также отличались повышенной возбудимостью, исключая лишь тех, кто полностью посвятил себя семейной жизни.

Он не высказал никаких критических замечаний, — собственно, у него и духу не хватило бы ее критиковать. Поднявшись из низов общества, Лью при оценке других не мог не учитывать, кем сам он являлся еще в недавнем прошлом. И он был крайне далек от того, чтобы учить Джин Гюнтер, как ей следует жить.

Три недели спустя, когда он сошел с поезда в Балтиморе, стояла тяжелая духота, обычно предвещающая грозу. Пройдя мимо привокзальной шеренги такси, он нанял лимузин для долгой поездки в округ Кэрролл и, проезжая в туннеле из густой, уже начинающей увядать июльской листвы, меж мелькающих по обе стороны дороги белых изгородей, снова почувствовал себя тем жаждущим домашнего уюта юнцом, который впервые прибыл в дом Гюнтеров четыре года назад. Теперь он имел двенадцатикомнатные апартаменты в Нью-Йорке, а летом снимал особняк на Лонг-Айленде, но за время одинокой жизни, уже порядком очерствев душой и привыкнув к перемене мест, он с непонятным упорством раз за разом мысленно возвращался именно в этот дом.

Как и следовало ожидать, тот оказался меньше, чем представал в его воспоминаниях, — довольно вместительный, но вряд ли подходящий под определение «просторный». С виду тут ничего не изменилось — та же скудная цветовая гамма из зеленых побегов и коричневых, выгоревших на солнце стен; та же конюшня, покосившаяся на манер Пизанской башни; тот же запущенный, беспорядочно разросшийся сад.

Джин он застал на веранде — но, вопреки ее собственным предсказаниям, отнюдь не в облике простой селянки в клетчатом платье или наездницы в бриджах. Лежа в кресле-качалке с подсунутыми под спину подушечками, она скорее напоминала модницу, недавно вернувшуюся с прогулки по рю де ля Пэ.[48] При ней находился дородный темнокожий слуга, которого Лью помнил по прошлым приездам и который с типично лакейской угодливостью притворился, будто прекрасно помнит Лью. Он отнес чемодан гостя в бывшую комнату Аманды, и Лью успел бегло осмотреть ее, перед тем как спуститься вниз. Джин и Бесс ждали его на веранде у столика с коктейлями.

Его поразило, как сильно изменилась Бесс за переходный период от девочки-подростка к почти что взрослой женщине. В ее созревающей красоте заключалась какая-то отрешенность, едва ли не раздражение, как будто она вовсе не просила у природы этот дар и воспринимала его скорее как обузу; на молодых людей слишком серьезное выражение ее лица вполне могло действовать отпугивающе.

— Как поживает ваш отец? — спросил Лью.

— Он сегодня к нам не спустится, — сказала Бесс. — Неважно себя чувствует. Ему ведь уже за семьдесят, и общение с чужими его утомляет. Когда к нам приезжают гости, он ужинает наверху.

— Было бы лучше, если бы он все время сидел наверху, — заметила Джин, наполняя бокалы.

— Ничего подобного, — возразила Бесс. — Врачи говорят, ему нужно больше двигаться. И спорить тут не о чем.

Джин резко обернулась к Лью:

— Уже больше года Бесс торчит здесь почти безвылазно. Мы могли бы…

— Что за чушь! — нетерпеливо прервала ее сестра. — Я катаюсь верхом каждое утро.

— …мы могли бы нанять для отца сиделку, которая справлялась бы ничуть не хуже.

Стол был сервирован, как для званого ужина при свечах, обе дамы надели вечерние платья. Но многого в доме не хватало в сравнении с прошлым, и прежде всего — чувства бурлящей, набирающей силу жизни. Все, что могло сделать сократившееся семейство, так это поддерживать дом в обитаемом состоянии. Движения вперед больше не было; они как будто застряли во времени между исчезающим прошлым и непредсказуемым будущим.

В ходе ужина, когда возникла пауза в разговоре, Лью поднял голову, прислушиваясь к чему-то, что сначала принял за отдаленный раскат грома. Но это был протяжный стон, донесшийся со второго этажа, а за ним последовала отчетливо слышимая речь, прерванная резким скрипящим звуком, — это Бесс отодвинула стул, поднимаясь из-за стола: