Благочестивый танец: книга о приключениях юности - Клаус Манн Страница 41

спинке стухла. «Нильс сделал нашего сына», – прошептал Андреас еще раз, и его сердце наполнилось радостью и большой нежностью. «Мы его воспитаем, мы его вырастим, вырастим». И внезапно добавил словно осененный неожиданной мыслью: «Если бы только Паульхен дожил до этого!» Фрейлейн Франциска продолжила: «Он бы посмеялся. Так высоко, как он обычно делал. Я тебе скажу, – кричал бы он, – мы сделаем это!»

«Он бы посмеялся, – задумчиво повторил Андреас, – Да, жизнь...»

На его запястье блеснула маленькая узкая цепочка, которую он получил в подарок на прощание.

 

***

 

Они вместе ехали на машине в аэропорт. Сидели, тесно прижавшись друг к другу. Снаружи проносились улочки пригорода.

«Сейчас Петерхен и Мария Тереза, наверное, уже не беззубые, наверное, у них выросли новые красивые зугбы», – неожиданно сказал Андреас. И они, охваченные таинством роста, серьезно смотрели перед собой. Андреас вдруг подумал о том, как он впервые увидел Нильса, в челне, и как он тогда гладил деревья, траву и землю.

Фрейлейн Франциска сказала: «Маленький Андреас, наверное, найдет общий язык с Петерхеном и Марией Терезой. Правда, когда ему исполнится семь, то им уже будет четырнадцать». «Да, – сказал Андреас, – мой отец тоже должен быть добр к нему – это же. так сказать, его внук».

Оба посмеялись этому.

Они стояли рядом на огромном летном поле, серо-зеленом и необъятно большом, открытом всем ветрам. Рядом с ними грохотал и угрожающе жужжал самолет, который должен был поднять Андреаса и унести его в затянутое облаками небо. Похожие на американцев пассажиры прохаживались взад– вперед, скрестив руки за спиной, в пестрых шерстяных костюмах или коричневых кожаных пальто, с сигаретами во рту. Сдали чемоданы. Пропеллеры зажужжали.

«Ты не попадешь в катастрофу?» – спросила Франциска и улыбнулась ему. «Я больше опасаюсь за то, чтобы ты не попала в катастрофу в более важном деле», – ответил он серьезно и вежливо. Неожиданно ему в голову пришла мысль: «Да, я совсем забыл поблагодарить тебя за фотографию, которую ты передала для меня, за фотографию Нильса». Тут он впервые увидел, что фрейлейн Франциска способна краснеть. «Пожалуйста», – сказала она быстро.

Отъезжающие господа доброжелательно улыбались прощавшимся молодоженам – забавным, но в то же время несколько подозрительным. На Андреасе все еще было длинное пальто из верблюжьей шерсти с узкой талией и кожаными пуговицами, на новое он еще не накопил. По сути, он совершенно не изменился с тех пор, как, согнувшись под тяжестью чемодана, въехал в этот немилосердный Берлин. А фрейлейн Франциска даже Андреасу всегда внушала легкий ужас из-за своих мрачных глаз и кирпично-красного рта.

Поскольку жужжание самолета переросло в дикий рев, они пожали друг другу руки на прощание. «Передавай привет!» – произнесли оба, расходясь в разные стороны, лицом друг к другу. «Кому?» – спросили они друг друга одновременно.

Фрейлейн Франциска, которая вдруг начала махать, хотя Андреас еще стоял на земле, сказала: «Нильсу...», а ведь Андреас ей даже не сказал, что это именно тот, к кому он собрался лететь.

Но Андреас громко, под смех окружающих, прокричал на все поле: «Привет нашему ребенку!»

 

1.

 

Перед небольшим парижским отелем, где он остановился, он поймал такси. Ну что же, на Рю Лепик? Автомобиль спешил доставить его туда. Он мчался так, что Андреас закрыл глаза. Сквозь прикрытые веки он видел проносящийся мимо город, сияющий в ослепительном блеске. Большой город... На Плас де ля Конкорд Андреас вдруг широко открыл глаза. Он наслаждался светящимся пространством площади, которую стремительно пересекали машины. Но уже когда такси свернуло на Рю де Риволи, где под аркадами манили шикарные магазины и важно прогуливались американцы в клетчатых костюмах, глаза его опять прикрылись.

Постепенно улица стала узкой и крутой. Сейчас они, пожалуй, были уже на вершине старого Монмартра. Автомобиль кряхтя пробирался вверх. Трясло, улица была неровно вымощена. С дощатых изгородей зазывала реклама сигарет и кино. А перед бесчисленными по-южному маленькими булочными и фруктовыми лавками стояли толстые брюнетки, горничные и домохозяйки в возрасте, которые судачили между собой на всю улицу. Наверное, это уже была Рю Лепик, такой он ее себе представлял: крутой и наполненной звуками.

Совсем наверху, в конце улицы, такси остановилось. Андреас вышел, рассчитался – очень медленно, почти машинально, как будто это было во сне, – и оказался перед домом. Он был сер, узок и высок, со множеством маленьких окошек, на которых почти везде висели пестрые занавески, – розовое с желтым было вкраплено в серость неба – он был чуть выше остальных домов, которые его окружали, и так выделялся на фоне сумеречного неба.

Лестница была полутемной и ветхой. Навстречу неслась музыка, не самая лучшая. Старческий голос разучивал церковные напевы под расстроенное пианино, и его сонорные взлеты и падения, его тающее дрожание выпархивали навстречу входящему как излишне сентиментальное приветствие невидимой домохозяйки. Но по мере того, как он поднимался вверх, мелодия звучала все тише.

Андреас карабкался все выше и выше. Серый дом на Монмартре оказался значительно больше, чем он выглядел снаружи. Вот уже сквозь запыленные окна проступило серебряно-голубое небо раннего утра. Серый дом был высок, как башня.

Остановившись перед табличкой «Ателье», он позвонил. Он выждал некоторое время, позвонил еще. Послышались шаги. В эту последнюю секунду он внезапно подумал, не лучше ли было бежать. Он думал и стоял при этом так неподвижно, так ожидающе перед дверью: «Что я здесь делаю? Он же больше не знает меня, не вспоминает обо мне. Живет с чужими людьми – с женщиной...» Ему было страшно, по-настоящему страшно – такой страх, каким его ощущают в момент физической опасности. Удушающий страх, до холода в пальцах, до желудочных спазмов. В горячке он высчитывал, как давно он его уже не видел. «Что произойдет? – думал он и не мог двинуться с места. – Мелкое убийство – мерзкая газетная заметка».

Тут ему открыли. Большая фигура стояла напротив него в полумраке. Сначала он подумал, что это молодой человек. Но тут фигура произнесла удивительно ясным и отчетливым голосом: «Вы. наверное, друг, о котором мне рассказывал Нильс? Я – Герта Хольстрем» – и протянула ему большую, но очень выразительную руку, на которой позвякивал широкий серебряный браслет. Молодой человек в коридоре, стоящий против нее, тихо произнес свое имя: «Андреас Магнус» и слегка склонил при этом голову. Она указала ему широким дружеским жестом: «Не хотите войти?»

На пороге ателье Андреас остановился.