Фолкнер - Мэри Уолстонкрафт Шелли Страница 85

class="p1">Такую историю прочла юная, счастливая, невинная Элизабет, узнав наконец тайну того, кого боготворила. Пока она читала, точнее, проглатывала страницу за страницей, душа отражалась в ее глазах; наконец она подошла к описанию катастрофы, и от наплыва чувств из глаз хлынули горячие слезы и унесли с собой тысячу трепещущих невысказанных страхов, толпившихся в ее сердце. «Он невиновен! Отец мой, благодетель мой, обвиняя себя в убийстве, имел в виду не само преступление, а последствия случившегося; и если верен основной принцип нашей религии, раскаяние смывает грехи: он будет прощен, а преступление забыто. О, благородное, щедрое сердце! Сколько же ты выстрадало, чтобы искупить свои грехи! И какую великодушную услугу оказало своей жертве! Ведь она теперь тоже оправдана. Мать Джерарда не просто невиновна; она до самого конца осталась верна ему и чистейшим побуждениям своей души; нет, даже больше: она пожертвовала жизнью, пытаясь вернуться к семье!» Элизабет постаралась представить, как не раз представлял Фолкнер, какие чувства побудили Алитею предпринять опасный переход через реку. Она вообразила, как Алитея проснулась тем роковым утром и растерянно огляделась по сторонам. Увидела незнакомую комнату и не услышала дружеских голосов, которые бы ее успокоили; непривычное окружение и одинокая хижина подсказали, что прошлая ночь ей не приснилась и ее на самом деле увезли из дома и силой разлучили с любимыми, а она не смогла сопротивляться. Поначалу она, должно быть, в страхе прислушивалась и думала, что дорогой друг, ставший теперь врагом, где-то рядом. Но вокруг было тихо. Тогда она встала и решила осмотреть странную хижину, куда ее привезли. В хижине никого не оказалось, и она вышла за порог; тут увидела знакомый пейзаж, океан, и унылый, но хорошо известный ей берег, и реку, которую она пересекала много раз, а совсем близко — волнистый силуэт холмов, поросших деревьями, и Дромор, ее мирное пристанище. Она поняла, что находится всего в нескольких милях от дома; осознавая, что враг может быть где-то рядом, она все же надеялась, что ей удастся незаметно перейти реку и сбежать. Элизабет живо представляла ее упования и страхи и как наяву видела несчастную женщину, что шагнула в неведомые воды, твердая и непоколебимая в своем намерении; ей казалось, что удастся безопасно пересечь реку по мелководью; но рев подступающего прилива оглушил ее, волны разлетались брызгами, и, пытаясь найти верный путь по неровному дну, она начала оступаться. Она думала лишь о ребенке, с которым ее разлучили, и боялась, что, хотя ее увезли насильно, она навсегда будет изгнана из дома. И все же ей хотелось лишь одного — вернуться в этот дом. Продвигаясь вперед, она неотрывно смотрела на густые леса, окружавшие Дромор и неподвижно дремавшие в серой безмолвной предрассветной мгле; не колеблясь, она рискнула жизнью, лишь бы добраться до своего благословенного пристанища. Все зависело от того, удастся ли ей добежать до дома быстро и в одиночку, но она была обречена больше никогда не увидеть Дромор. Она шла вперед решительно, но осторожно. Волны нарастали; она добралась уже до середины реки, дно под ногами становилось все более неровным. Оглядывалась ли она? Назад дороги не было; сердце гордо отвергало саму мысль о возвращении на берег. Она подобрала юбки, взглянула прямо перед собой и пошла еще медленнее; волны ударяли ее, поднимались все выше и выше, и вот одна захлестнула ее с головой и ослепила; она оступилась, упала, воды разверзлись и поглотили ее, унося с собой. Она успела подумать о Джерарде; успела произнести одну молитву, и ее душа, невидимая человеческому глазу, унеслась в небеса. Так Алитея прекратила свое земное существование, и больше никто на земле не сможет назвать ее своею.

Но она была невиновна. Последним словом, которое она пробормотала во сне, — последним из произнесенных ею слов, что слышало человеческое ухо, — было имя ее сына. До последнего она оставалась матерью; ее сердце пронзала глубокая тоска по ребенку, чье присутствие для молодой матери является самым главным в жизни. Нет ничего прекраснее материнских чувств. Женщина обычно сама нуждается в опеке и защите; слабый пол учат искать помощи и покровительства у окружающих; и вместе с тем женщина бесстрашно опекает своих маленьких детей. Она готова столкнуться с тысячей опасностей, лишь бы уберечь от вреда беззащитного малыша. Сердце матери застывает от ужаса, когда ребенку грозят недуг или травма; она с радостью и без малейших колебаний отдаст свою кровь, лишь бы поддержать в нем жизнь. Весь мир представляется бесплодной пустыней, когда она боится лишиться ребенка, а когда он рядом, она укрывает его на груди, баюкает в мягких и теплых объятиях, и ничего за пределами этого круга больше ее не заботит; его улыбки и детские ласки — свет ее жизни. Такой матерью была Алитея, а Джерард отплачивал ей столь же горячей любовью, с лихвой вознаграждая ее материнскую нежность. Стоит ли удивляться, что, когда его безжалостно бросили на краю дороги — она даже не знала, жив он или мертв, ведь колеса экипажа, который ее увез, могли его раздавить, переломать его нежные ручки и ножки, — так стоит ли удивляться, что от ужаса она сама чуть не погибла, а очнувшись от смертного испуга, первым делом стала думать о побеге, о возвращении к Джерарду, мечтая прижать его к сердцу и больше никогда с ним не разлучаться?

Какую радость и вместе с тем какое горе испытает Джерард, прочитав это признание! Его непреклонная вера в невиновность матери подтвердится, но он поймет, что потерял ее навсегда — ту, чье совершенство ныне подтвердилось. Теперь Элизабет задумалась о нем и о Фолкнере; она снова открыла признание на первой странице и еще раз его перечитала; чувства ее не изменились, и она заплакала и возрадовалась; ей захотелось как можно скорее утешить отца и поздравить Невилла.

О себе она не задумывалась ни на минуту. Такова была особенность ее характера. Сочувствие к окружающим настолько ее поглощало, что она полностью забывала о себе. Наконец она вспомнила указания отца, который велел отдать признание Невиллу, когда тот приедет. Элизабет даже не думала нарушать этот наказ и радовалась, что сыновняя преданность Джерарда будет наконец вознаграждена, хотя ей было больно думать, что новый друг начнет воспринимать Фолкнера как врага. И все же ее щедрая натура побуждала сочувствовать слабому. Невилл восторжествовал, Фолкнер был унижен и повержен; поэтому она больше сочувствовала Фолкнеру, а цепь благодарности и верности, которой она была к нему прикована, стала прочнее. Элизабет пролила много слез, оплакивая безвременную кончину Алитеи: