Японская новелла 1960-1970 - Кобо Абэ Страница 88

…Кто хочет выжить в атомный век…

Все… все… бегите из городов и деревень…

Спасайтесь в лесах…

Сливайтесь с мощью леса…

Потом все поглотило пламя — и фигуру старика, и его голос. И вдруг с ужасающим треском, заставившим всех нас содрогнуться, лопнула бамбуковая пика. Отшельник Гий лишился своего грозного оружия, но это не имело значения: мы понимали, что спасти его уже невозможно…

Когда огромный костер залили водой — а воды для этого потребовалось много и доставать ее было не так-то легко из глубокого колодца во дворе твоего дома, — мы увидели тело, черное, как обгорелая резиновая кукла. Не знаю, что больше потрясло всех нас — само происшествие или вид этого обуглившегося до черноты тела. Скажу только одно: мертвый отшельник Гий был удивительно похож на одного из «духов» праздника, изображавшего нашего земляка, погибшего в Хиросиме от атомной бомбы, и все мы содрогнулись, словно впервые почувствовали глубину отчаяния, стоявшего за бессвязными словами фантастической проповеди:

…Кто хочет выжить в атомный век…

Все… все… бегите из городов и деревень…

Спасайтесь в лесах…

Сливайтесь с мощью леса…

Прошел год. Снова наступила весна. За эти двенадцать месяцев у нас произошли большие перемены: много людей покинуло долину. Уходят не только молодые — на заработки, по и зрелые мужчины, и пожилые, и женщины с детьми — короче говоря, уходят целыми семьями. По их словам, они перебираются на жительство в Осаку или в Токио, и у оставшихся в долине, казалось бы, нет оснований не верить им. Но нет-нет да и пройдет слух, что кое-кого из отправившихся искать счастья в больших городах видели в лесах, в тех самых, где отшельник Гий прожил не один десяток лет. Может быть, эти люди, покидая свою деревню, действительно намеревались отправиться в Токио или Осаку, но вдруг останавливались посреди дороги, сворачивали в сторону и шли в глубь окружающих долину лесов. Если так, значит, они стали первыми последователями «нового учения», учения странного и непонятного, но связанного с чудовищным мраком атомного века, учения, которое год назад с такой настойчивостью проповедовал отшельник Гий.

Конечно, кое-кто в долине не согласится с моим мнением, заведи я разговор о «новом вероучении» и его последователях. Кое-кто, очевидно, считает, что не покойный отшельник Гий, а я имею прямое отношение к бегству местных жителей из долины, куда бы они ни уходили — в город или в леса. Что ж, в этом есть крупица истины. Я, человек теперь независимый, полностью обретший «свободу», не склоняюсь ни перед какими авторитетами, хожу куда вздумается, общаюсь с кем захочется, и все в долине прекрасно знают, что я не побегу доносить, если случайно проведаю, что кое-кто надумал скрыться от своих кредиторов. Поэтому под покровом ночи ко мне часто приходят молодые парни, мужчины средних лет, женщины и даже старики и спрашивают:

— Скажи… Я хочу уйти отсюда… Попытать счастья где-нибудь в другом месте… Это неправильно?…

И я отвечаю вопросом на вопрос:

— А почему же это нельзя уйти куда-нибудь в другое место?…

На этом разговор кончается. Я ничего не советую этим людям, ничего о них не знаю, ни о чем не спрашиваю — куда они собираются уйти, чем хотят заняться на новом месте. Сам я по-прежнему живу в долине, все в той же жалкой лачуге, ежедневно выслушиваю колкости жены, обладательницы несокрушимого пояса целомудрия, которая, очевидно, до конца дней своих так и останется неудовлетворенной, и постоянно вижу настороженные лица девочек, считающих меня каким-то чудовищем, только и ждущим случая совершить над ними насилие. Так я и живу. Как бы ни складывалась моя жизнь, я останусь здесь до конца и буду свидетелем гибели долины, если настанет такой день, когда последний житель покинет ее навсегда.

Долина уже агонизирует. Говорят, вскоре закроется наш супермаркет — знаменитый наш магазин, потому что многие дома опустели и число покупателей резко уменьшилось. Когда, казалось, наш некоронованный король уже полностью покорил долину, хитрые обитатели надули короля и удрали из его владений, точно так же как в былые времена их предки, выражая пассивный протест против жестокого помещика, удирали к другому помещику.

Я и моя семья живем теперь исключительно за счет совершенно открытых подношений обитателей долины, так что, если в конце концов деревня опустеет, нам тоже придется перебраться в другое место. Но повторяю: я останусь в своей лачуге, пока в долине останется хотя бы один человек, и буду учить постигать «свободу» тех, кто на протяжении поколений томился в оковах. Во всяком случае, мне хочется, чтобы они почувствовали хотя бы дух «свободы». Я думаю, ты, покинувший долину даже не юношей, а почти ребенком, все же поймешь, как трудно им сбросить груз цепей, приковавших их к месту. Для этих людей, хмуро шагавших по булыжным дорогам нашей окруженной лесами долины и ежесекундно ощущающих тяжесть оков, я, который живу, как мне хочется, являюсь символом «свободы», символом освобождения их душ. Что ж, спасение душ — дело для меня привычное, ибо и я и мои предки с незапамятных времен были духовными пастырями местных жителей.

Итак, когда все покинут долину, пробьет и мой час. Не знаю, куда я отправлюсь с вечно гневной женой и вечно настороженными девочками. Может быть, я сяду в ночной поезд, и моей конечной остановкой будут трущобы Токио или Осаки. Может быть, выйдя на дорогу, я сверну в сторону и углублюсь в лесные дебри. Бесспорно лишь одно — я отыщу, догоню тех, кто ушел из долины и начал новую жизнь, догоню, чтобы жить их жизнью и вновь стать для них жрецом и шаманом. Я уйду из долины не гонимый страхом, как они, а в погоне за ними — беглецами, уйду с гордо поднятой головой, как и подобает жрецу. Когда я думаю о предстоящем своем уходе, мне хочется, чтобы слухи относительно бегства в лес оправдались — жрецу и шаману самое место в лесной первобытной коммуне.

И вот тебе мой совет: ищи «свободу», а если веришь, что уже обрел ее, иди дальше — в поисках вечного обновления чувства «свободы». Давай договоримся о пароле, чтобы мы могли узнать друг друга даже во тьме кромешной, если нам суждено с тобой встретиться. Быть может, и ты, выходец из нашей долины, живешь сейчас в лесу, среди членов первобытной