Суровые галсы - Александр Николаевич Плотников Страница 38

— Пойдете санинструктором к морякам, в роту старшего лейтенанта Горшкова? — спросил пожилой врач в побуревшем от кровяных пятен халате. Она тут же согласилась. Получила сумку с запасом перевязочного материала, йода и нашатыря. Вдвоем с легко раненным бойцом двинулись к передовой.

Ее провожатый, молодой парень с трофейным немецким автоматом на груди и забинтованной головой, разговорился, не обращая внимания на близкие разрывы мин. Оттого, может, что давненько не общался с женским полом.

— Чиркнуло малость осколком, — тронув пальцами бинт, пояснил он. — Сукровицы вышло много, потому и направили к медикам. Теперь вот обратно выпросился, к своим. Мы тут уже целый месяц фрица держим. Рвется он к Волге как оголтелый. Морячки ваши из Ахтубы огоньком нам крепко помогают, а со вчерашнего дня рядом с нами морская пехота стала. Командир наш, полковник Горохов, может, слышали, отчаянной храбрости мужик! Говорят, его лично сам товарищ Сталин знает…

Они пробирались вдоль развалин и пепелищ, обходя глубокие бомбовые воронки. Ганя невольно вздрагивала при каждом взрыве, инстинктивно хотелось ей держаться поближе к остаткам стен.

— Нельзя туда, — брал ее за локоть спутник. — Обвалится — и каюк. Хуже всякой мины.

Тут, на берегу, война воспринималась совсем по-другому, чем на реке. Казалось, каждый снаряд, каждый осколок летит в нее. А с приближением к окраине поселка начали знобко посвистывать шальные пули, тоже вроде возле самых ушей. Она едва сдерживала желание спрыгнуть в любую яму, затаиться в ней, вдавившись всем телом в спасительную землю.

— Нонче тихо у нас, — не умолкал боец. — Всего лишь для острастки постреливают. А вот когда вздумают на штурм подыматься, тогда наперед настоящий концерт устраивают: с неба гвоздят, с земли со всех сторон, оглохнуть можно. Хотят, чтобы кишка у нас со страху лопнула. Не выходит, после каждой атаки их мертвяков столь перед нашими позициями валяется, хоть граблями сгребай.

— А наших? — робко спросила Ганя.

— Достается и нам. От первых-то рот, что здешнюю оборону приняли, и по взводу, считай, не осталось… Ну вот и пришли. Мне теперь налево, вам направо. Вон там, за разбитой водокачкой, моряцкое капе находится. Я туда намедни провод тянул. Связисты мы…

Первый встреченный моряк в драном ватнике и заправленных в сапоги флотских брюках провел ее к начальству.

— Так, нашего полку прибыло, — приветливо улыбнулся среднего роста коренастый человек, одетый в черный матросский бушлат, но в командирской фуражке. — Давайте знакомиться, Горшков Анатолий Васильевич, командир роты морских пехотинцев.

Ганя тоже назвала имя и фамилию.

— Вы откуда к нам? С курсов медсестер?

— Нет, с баркаса «Селенга», механиком на нем плавала. Потопили нас вчера…

— Значит, тоже водяного племени. Тем лучше. Стрелять из чего умеете?

— Учили из винтовки и пистолета тэтэ.

— Винтовку вам таскать не с руки, хватит одной сумки. «Тульского-Токаревского», к сожалению, лишнего нет, зато найдется трофейный «вальтер». Обращаться с ним несложно, почти так же, как с тэтэ. Я вам сейчас покажу…

С немецким пистолетом на боку и двумя запасными обоймами в кармане Ганя отправилась на правый фланг обороны во взвод лейтенанта Трынькова. Дорогой ей рассказали, что взводный и поплавать-то на флотилии не успел, нынешним летом ускоренно выпустился из морского училища. И в самом деле, был он юн, тощ и долговяз.

Три дня на новом месте прошли относительно спокойно. Гитлеровцы методично швыряли мины, иногда затевали беспорядочную пулеметную стрельбу, но урона их огонь не приносил, моряки хорошо укрывались в подвалах и лисьих норах траншей. Раз всего довелось Гане перевязать одного краснофлотца, ему ободрало плечо упавшей балкой. Удалось даже наконец выспаться в кирпичной пещере на груде какого-то тряпья.

А на четвертый день начался тот самый концерт, о котором говорил ей раненый связист. Прилетела и закружила большая стая самолетов, начала колошматить северную окраину Рынка, подымая вверх землю, бревна, тучи каменной пыли. Затем подключилась вражеская артиллерия. Все вокруг корчилось в жарком пламени, стонало и ныло.

— Сестра! Сюда! — позвали из другого конца траншеи. Она побежала, прижимая к боку сумку. Прислонясь спиной к земляной стенке, на дне сидел боец, зажимая лицо ладонями. Из-под его пальцев сочилась кровь.

— Сейчас, миленький, сейчас! — приговаривала она, пытаясь убрать его руки. И содрогнулась, увидев глубокую рану на месте правого глаза.

— Ослепил, мать его… — скрежетал зубами моряк. — Я же бронебойщик. Как стрелять теперь буду?

— Другие пока управятся. Сейчас перевяжу, после быстрехонько в медсанчасть доставим. Подлечат и снова станешь воевать…

А у самой плясали пальцы, когда обрабатывала перекисью разбитую глазницу, даже не заметила, как обмяк раненый, потеряв сознание.

— Сестра! Сестричка! — окликнули ее снова. Неподалеку корчился молодой красноармеец.

— Куда тебя? — склонилась над ним Ганя.

— Помоги штаны снять… — простонал раненый.

— Зачем? — оторопело спросила она.

— Туда мне угодило… Дашь пакет, я сам перевяжусь…

Полыхая от стыда, она стянула с него брюки и окровавленные кальсоны, наугад ткнула в промежность ватную подушечку, кое-как перебинтовала вокруг бедра уже затихшего паренька.

Через час у нее встала коробом на груди покрытая бурыми пятнами гимнастерка, чуть не до локтей обсохли коростой руки. А раненых все прибавлялось.

— Сестра! — слышалось то там, то здесь.

— Иду! Иду! — откликалась Ганя. Иной раз помощи ее уже не требовалось. Вот и теперь, перевернув на спину лежавшего ничком бойца, она невольно всплеснула руками и ахнула — это был тот самый краснофлотец, который спас ее несколько дней назад из речной пучины. Смерть уже выбелила красивое его лицо, заострила нос и обескровила губы, лишь густые светло-русые кудри трепетали на сквозняке. Не отирая слез со щек, думала с горькой обидой, что не знает даже его имени и фамилии…

На смену отбомбившимся со зловещим гулом шла новая стая «юнкерсов». Вдруг невесть откуда в небе появились два краснозвездных «ястребка», кружась и петляя, бросились в гущу вражеских машин.

Задрав вверх голову, Ганя следила за неравным этим воздушным боем.

— Ага! Так ему! Так его! — с восторженным злорадством завопила, увидев, как смрадно зачадил фашистский бомбардировщик. Описав крутую дугу, он врезался в ближние развалины, на месте его падения так рвануло, что задрожала земля под Ганиными ногами. Она была почему-то уверена: это тот самый стервятник, который погубил ее «Селенгу».

— Танки идут! — послышался из траншеи чей-то испуганный крик.

Теперь уже никто не задирал подбородков, все смотрели вперед, там разворачивались веером несколько окутанных пылью приземистых стальных коробок.

— Раз, два… четыре,