По ту сторону фронта. Книга вторая - Антон Петрович Бринский Страница 7

— Да ведь вторые сутки! — снова затараторил старичок. — Чего тянуть? Всем известно: подлец этот Тимонин, разбойник, такого парня убил. Пять минут и один патрон.　

Я заговорил строго:　

— Вы что — порядка не знаете? Где прикажут, там и будете работать. Понятно? — Потом добавил помягче: — А, может быть, он от немцев подослан, может быть, у него — помощники. Это все времени требует.　

— А нам — терпеть?　

— Терпите для общего дела. День поработали в хозвзводе — еще день поработаете.　

Сапожники смирились, но, уходя, выразили общее свое мнение:　

— Все равно его в расход надо, без послабления. И поскорее.　

А Тимонин в сапожной мастерской ждал своей судьбы. Наверное, места найти не мог. Когда мы вошли, он стоял около печки, ковыряя пальцем глину, и рука у него дрожала. Обернулся, вобрав голову в плечи; по лицу — красные и белые пятна, глаза бегают. Кажется, я　раньше не знал его; во всяком случае, впервые увидел эти тусклые, широко посаженные глаза. Пустые. Не знаю, что было в них раньше, но теперь не было ничего, кроме страха.　

Первый вопрос:　

— За что ты убил Силкина?　

И первый негромкий ответ таким тоном, словно Тимонин заранее знал, что ему не поверят:　

— Нечаянно. Я не хотел.　

Василенко, тщательно подготовившийся к допросу, конечно, не мог поверить:　

— Таких нечаянностей не бывает. Ты стрелял ему в спину за семьдесят метров. Вот твой патрон. Мы его подняли там, откуда ты стрелял. Понятно? Вы крупно поговорили, и ты не дал Силкину дойти до лагеря. О чем вы говорили?　

— Мы говорили… Он хотел…　

Тимонин был поражен: Василенко попал в точку. Еще несколько удачно поставленных вопросов — и преступник сознался в главном. А потом и остальное начало разматываться, как клубок. Оказалось, что он не Тимонин и не кировчанин. Фамилия — Синюк, родился на Кубани в зажиточной казачьей семье. Отец его служил у белых — у генерала-вешателя Шкуро. После разгрома белых он так и не примирился с советской властью: в 1933 году его выслали за активное участие в кулацком саботаже.　

Сын пошел по стопам отца, но проявлял себя несколько иначе. Учился. Из института его исключили за моральное разложение, а потом осудили за хулиганство. Наказание отбывал в Кировской области и там же в 1941 году призван был в армию. Поэтому и назвался кировчанином. При первом удобном случае сдался в плен. В Брестском лагере (он действительно сидел там) выдал группу заключенных, готовившихся к побегу. Их расстреляли, а предатель заслужил расположение лагерного начальства.　

Потом фашисты организовали курсы пропагандистов. Это была хитрая политика: таких отщепенцев, как Синюк, или людей морально неустойчивых, обучали три месяца и посылали по разным лагерям вести прогитлеровскую агитацию — где доклады или лекции, а где и просто разговоры, целью которых было подорвать у　пленных веру в победу, веру в советскую власть, привлечь их в ряды националистских и власовских частей. На этих курсах Синюк стал Тимониным. Здесь он познакомился с Силкиным и даже подружился с ним: ну как же — земляки! Курсы окончил успешно, а после них старательно работал на немцев. Весной 1942 года его отправили в Ковель и снова обучали под руководством какого-то ответственного лица для более сложной и более опасной работы. Он переселился в деревню, чтобы под видом беглого военнопленного проникнуть к партизанам и доставлять шпионские сведения своему ковельскому начальству.　

В это время он во второй раз встретил Силкина. Оба обрадовались: Силкин искренне, Тимонин притворно. Силкин сразу же высказал все, что было у него на душе: совесть замучила, нельзя помогать немцам, надо бороться с ними. Поэтому он бежал из лагеря и хочет уйти к партизанам. Вероятно, военные неудачи фашистов были первой причиной его раскаяния (так бывает со слабыми людьми), но говорил он горячо, искренне и в самом деле хотел искупить свою вину. Тимонин поддакивал приятелю, а в душе проклинал его. Это был лишний свидетель, от которого шпион не мог избавиться и которому не мог довериться. Приходилось хитрить с ним больше, чем со всеми другими, чтобы он даже не заподозрил его подлой двойной игры.　

Когда они попали в отряд, Силкин собирался чистосердечно рассказать обо всем, но Тимонин отговорил: подожди, пока заслужим, а то, может, и не простят. Время шло. Оба они были на хорошем счету, Тимонина назначили даже командиром группы, а он все откладывал признание, все находил какие-то отговорки. Силкин не мог больше терпеть. Тогда и произошел тот самый крупный разговор, о котором догадался Василенко.　

— Как хочешь, — сказал Силкин, — а я пойду. Не в силах я больше носить на душе этот груз.　

— Иди, — ответил Тимонин и, переждав немного, выстрелил ему в спину.　

Все это рассказал Тимонин не сразу — путался, увиливал, отмалчивался; а Василенко с терпением и настойчивостью настоящего следователя распутывал его хитрости, сопоставлял факты, уличал во лжи, добивался точных ответов. Преступнику волей-неволей приходилось　сознаваться, и он начинал каяться: простите, я недопонимал, меня запугали, я исправлюсь, я хотел исправиться. Но факты говорили против него: с упорством и ловкостью, достойными лучшего применения, выполнял он свое подлое дело. Ради него он притворно дружил с Силкиным, ради него участвовал в опасных партизанских операциях. Этим он обеспечивал себе возможность беспрепятственно собирать и отправлять в Ковель сведения о партизанах. Он их собирал и отправлял. И, если бы не история с Силкиным, кто знает, каких бед мог бы он натворить?　

— Куда посылались эти сведения? — добивался Василенко. — Кому? Через кого? Каким образом?　

— Знаете Сазанку — хутор около Гривы? Вот туда и носил. Там был почтовый ящик. Дальше ничего не знаю. Кто брал эти сведения, как их переправляли — не мое дело. Не полагалось мне этого знать. Адресовал на имя Панасюка, но и о нем никакого представления не имею.　

И тут не помогли Василенко ни его терпение, ни его настойчивость, очевидно, Тимонин, в самом деле, ничего не знал дальше «почтового ящика». Можно было предполагать, что этот Панасюк — какой-нибудь главарь украинских националистов или бывший белогвардеец, вытащенный на свет фашистами. Но только предполагать, потому что ни мы, ни наши ковельские подпольщики не слыхали о Панасюке.　

У «почтового ящика» в Сазанке установили тайное дежурство, чтобы подкараулить связного, который должен был прийти за очередным тимонинским донесением. Пришел лесник — молодой парень, которого, конечно, ни в какие тайны не посвящали. Взять пакет, отнести коменданту Обзырской полиции — вот и все его дело; про Панасюка он не знает. Ниточка оборвалась.