Хелла - Алена Махонинова Страница 11

Однако неоспоримым и доказательным свидетельством, свидетельством существования Хеллы, была не только эта коробка с крышкой, сантиметров двадцать шириной, длиной чуть меньше тридцати и около пяти сантиметров в высоту, наполненная письмами, словами Хеллы, но и шесть черно-белых фотографий, которые теперь стали исключительно моим достоянием.

«Фотография будет моей иконой!» – пронеслось в моей голове восклицание, которое в письме одного несчастного героя Андрея Платонова к возлюбленной прозвучало скорее как просьба о давно обещанной ему фотокарточке.

Коллекционировать фотографии, согласно Сьюзен Сонтаг, означает коллекционировать мир. Шесть покоробившихся снимков положили этому начало, и я старательно, даже в некотором роде обсессивно занялась сборкой мира Хеллы. Но по прошествии многих лет все, что у меня есть, это какие-то осколки и фрагменты, если не сказать – крохи, сор и пыль. Посредством любительских фотографий из домашнего архива я будто бы в то же время овладевала недостижимым прошлым. Фотографии не только останавливали прошлое и показывали мне Хеллу, какой она была там и тогда. Они создавали ощущение ее присутствия. Словно она сидит здесь, в этом кресле, на стуле или за столом, в крайнем случае – в соседней комнате, за приоткрытой дверью. А я ждала, что вот-вот послышится тяжелый вздох, приглушенный кашель, скрипнет стул, зашаркают стоптанные тапочки. И дверь распахнется.

В отличие от кипы исписанных листов фотографии можно было «прочесть» быстро, фактически – мгновенно. С небольшого расстояния я могла обозреть их сразу все, разложенные одна за другой. И тогда можно бесконечно переводить взгляд с одного изображения на другое, то приближая фокус, то отдаляя, пытаясь обнаружить в этом отпечатке, в этой посмертной маске что-то существенное, при этом осознавая, что, строго говоря, с помощью фотографии ничего нельзя понять, и, как предупреждает Сонтаг, фотографии ничего не объясняют, а только подтверждают запечатленную реальность. Впрочем, подтверждения на тот момент мне было вполне достаточно. Увидеть Хеллу на фотографиях 1970-х и 1980-х годов означало подтвердить, что в 1930-х ее не расстреляли. Подтвердить это с абсолютной уверенностью и торжественно заявить: «Нет. Растеряли не обоих».

На всех подаренных мне фотографиях Хелле было уже лет семьдесят. Светло-серые волнистые волосы, в разные годы разной длины, мягко спадали вдоль ее морщинистого, с возрастом вытянувшегося, резко очерченного лица. Что в ней осталось от той, которую запомнила Тамара Петкевич во время их первой встречи возле горячей печки в лагерном бараке в 1945-м? От той женщины с густыми черными кудрями, которая, если судить по ее яркой внешности, была совершенно из другой культуры и эпохи? От той женщины, в удивительных черных глазах которой полыхала неуемность?

Глаза все те же. Черные. Удивительные. Полыхающие. На пяти фотографиях. На шестой, где она снята с детской писательницей Ниной Гeрнет и внучкой своей лагерной подруги Натальи Корец, Хелла прячет взгляд – глаза ее устало, грустно, отрешенно опущены. Но на остальных пяти портретах она пристально, даже вызывающе смотрит прямо в объектив. Ее проницательный взгляд пронзает меня, как десяток стрел, стоит мне бережно разложить фотографии у компьютера: слева – две более старые, разных лет, из разных мест, но обе – начала 1970-х, справа – три более поздние, сделанные в один день в начале следующего десятилетия, последнего десятилетия Хеллы. На этих фотографиях удивительные черные глаза Хеллы все еще полыхают. На всех пяти. Может быть, с возрастом глаза выцветают. Но это уже не та неуемность – в глазах Хеллы застыл неотвязный вопрос. И отчаянное желание получить ответ. И упрек, что ответа нет. И ужас перед возможным ответом. С каждой фотографией ужас будто все сильнее, все настоятельнее. Он достигает пика на слегка потрепанной по краям фотографии, правая часть которой, по-видимому, оторвана. Оторвана по линейке. Много ли оторвано? Что там было? Из-за максимальной концентрации ужаса на этой фотографии я условно считаю ее последней, а настоящий порядок фотографий и их точные даты я, вероятно, никогда не узнаю, ведь этого не знают даже те, кто их снимал. Хелла здесь сидит боком у письменного стола. Опирается на него правой рукой. Ее левая, костлявая и жилистая, пальцы чуть согнуты, напряженно лежит на коленке. На столе перед ней школьная тетрадь в линейку. Открыта на первой странице. Страница озаглавлена. На первой строчке что-то написано. Поверх тетради лежит карандаш. На тетрадь отбрасывает тень ваза с георгинами, помещенная слева на переднем плане, размытая, фокус наведен на правый задний план – на миниатюрную Хеллу. На ней черная кофта, не застегнута, темное платье с воротничком, по которому идет светлый абстрактный узор: пересекающиеся овалы из тонких линий, между ними рассеяны небольшие пятнышки, напоминающие листья акации. Это праздничное платье якобы досталось Хелле от лагерной подруги, которая скончалась в 1978 году. Хелла сидит скованно, чуть сгорбившись, словно застыла. Затаила дыхание, как будто для рентгеновского снимка, а не обычной фотографии, которая фиксирует только то, что снаружи. Но кажется, что фотоаппарат действительно просвечивает ее насквозь, регистрирует сгустившийся внутри нее ужас – какой-то тромб, уплотнение. А в глазах, в ее удивительных черных очах под остро выгнутыми бровями на морщинистом лбу, застыл мучительный, больной вопрос. Словно бы изображение застыло задолго до того, как его запечатлел фотоаппарат. Безупречность кадра нарушают фрагменты целого ряда предметов: лампа, деревянная миска, плетеная корзинка, кружка, розетка-двойник с двумя проводами. Они попали в кадр по ошибке. А фотографу и в голову не пришло их убрать. Может быть, он и не подозревал, какой кадр ему предстоит поймать. Может быть, этих помех на фотографии было гораздо больше. И поэтому часть фотографии отсутствует? Чужеродные элементы все равно не могут отвлечь внимание от немого крика Хеллы, он раздирает мне слух.

Где всему этому начало? Какие пути привели к нему Хеллу?

Восприятие фотографии, этого «замороженного времени», безусловно зависит от нашего знания о том, что последовало, когда время снова потекло своим чередом. Это верно. Когда потом в моих руках окажется портрет Хеллы из материалов ее дела – фотография арестованной: оцепеневшая женщина в полосатом пальто с широкими лацканами, в двух ракурсах, профиль действительно будто бы сошел со средневековой монеты, анфас смотрит измученным, отстраненным взглядом, – то в ее удивительных черных глазах я невольно буду искать предвестия скорого будущего, предчувствие ее личной трагедии. Однако, глядя на безмолвно кричащую фотографию Хеллы с георгинами, я не думала о том, что случилось потом. Наоборот. Я мучилась от незнания того, что тому предшествовало, что застыло в ее пронзительно черных глазах и, вероятно, явилось причиной этого отчаянного и беззвучного крика.

Одного подтверждения мне было недостаточно,