Современная румынская повесть - Захария Станку Страница 2

«Тогда я приговорил их всех к смерти» — этими словами, прозвучавшими в душе мальчика, заканчивается повесть Титуса Поповича. Устами ребенка глаголет истина — так говорит пословица. В будущее не могут прийти люди, предающие, жалкие, лишенные духовных ценностей. Война, далекая от сознания мальчика, чье доброе сердца стучит под одеждой, перешитой из рясы скопидома священника, входит в его мир, как время уничтожения человечности и совести, как время разделения людей на чистых и нечистых, тех, кто способен оставаться человеком «при огне пожирающем» и «может жить при вечном пламени», как говорится в эпиграфе из Библии, и тех, кто не выдерживает такого испытания.

Вечный пламень совести жжет и героев повести Лауренциу Фулги «Итог». Действие происходит на Западном фронте в то время, когда Румыния повернула оружие против своих бывших «покровителей». Патетическая манера письма, напряженный счет времени с тех пор, как чем-то близкий полковнику младший лейтенант отправляется на разведку в тыл к немцам, — сжатая пружина действия, вобравшего в себя всего несколько часов разведки и смерти, героически принятой молодым коммунистом, — такова повесть Лауренциу Фулги, писателя, чья биография во многом напоминает судьбу его любимых героев.

В повести «Итог» Фулга обращается к таким средствам художественной выразительности, как фиксация «моментального навек», если воспользоваться формулой Б. Пастернака, — чередуя течение реалистически детализованной фабулы краткими «проблесками» молний бодрствующего сознания. В «Итоге» такие погружения в сферу тайников духовной жизни выделяются курсивом. Душа как бы сжалась для последнего броска в вечность. Смерть разведчика почти неминуема. Отторжение человека, идущего в разведку, от дорогих ему вещей, мысленное прощание с ними — это прощание с самой жизнью, так как его «вещи» не вещи в привычном значении слова — они былые свидетели связи героя с близкими ему людьми: этот дневник — беседа с любимой женщиной, этот клочок полосатой материи — лоскут от арестантского одеяния замученного в застенках дяди-коммуниста…

Полковника же медленно отрезвляет долгая война. И последняя точка в этом прозрении — смерть молодого коммуниста-разведчика. Его подвиг — спокойный и осознанный — самопожертвование во имя будущей жизни, о которой говорят ночью солдаты: «Да что ж ты думаешь, браток?.. Эта война ничего не изменит в мире? И мы снова останемся в дураках, как прежде оставались наши отцы и деды? Даром, что ли, мы кровь проливаем и умираем здесь, чтобы после войны вернуться к старым порядкам?»

Именно это ожидание будущего, которое откроет новую страницу истории, заставляет полковника жить одной страстью: щадить подчиненных, почти маниакально думать о каждой смерти на войне как собственном, его личном преступлении… Он хочет искупить вину неправого социального строя. Он стремится проникнуть в душу молодого разведчика, в души солдат — какая тайна откроется ему? Старший офицер, увидевший в солдате человека, — это уже было началом революции. Началом становления личности гуманной, совестливой, чья душа не сожжена дотла в «огне пожирающем»…

А румынский солдат, который не хотел возвращаться с войны «к прежней жизни», который уже сознавал или начал сознавать свои человеческие права, — он был чаще всего крестьянином. И тот социальный процесс, что начался в румынской деревне, связан с разделом помещичьей земли, с осуществлением вековечной мечты пахаря о своем клочке земли-кормилицы. Если на этом этапе единство бедняков крестьян гарантировало стабильность нового общества, то уже на втором — в начале коллективизации — румынское село пережило сильное потрясение. Слишком краток был срок, когда вчерашний изгой почувствовал себя самостоятельным и твердо стоящим на ногах «хозяином». В прошлом ему не на что было опереться, кроме «своей земли», «своего скота», «своего хозяйства». И предложение объединиться трудно связывалось с пониманием выгоды для всех.

В повестях И. Лэнкрэнжана «Молчком» и А. Шютэ «Упрямец Лукач» этот процесс прослежен как бы с двух сторон: с позиции бывшего зажиточного мужика и с позиции бывшего бедняка, одного из энтузиастов раздела земли. Оказывается, психологическая новизна революционной встряски деревни в равной мере внесла смятение в души и крепкого мужика Висалома Лие («Молчком»), и бывшего партизана Дани Лукача («Упрямец Лукач»). Ведь и сторонники и противники коллективизации оставались крестьянами, то есть, иными словами, в каждом сидел собственник, и трудно было даже лучшим из них понять правду начального уравнения тружеников, плохих и хороших земледельцев. Нет-нет да и задумывался каждый из них о том, что за счет его труда будет существовать нерадивый или неумелый, каждый хотел получить какую-то фору власти или иного преимущества над соседом — кто из корысти, а кто из простого страха перед неизвестным будущим. Честный и совестливый Дани Лукач хорошо выразил эти опасения крестьянина: «Человек не дикая груша, которую срывают зеленой, чтобы она в сене дозрела, мягкой стала. Пока он решится всю прожитую жизнь перечеркнуть и начать новую, много всего ему уладить хочется…» Вот в этой объективной сложности ситуации, пожалуй, и было то общее, что как-то могло связать судьбы Лие и Дани.

Но на деле — и это становилось все яснее вскоре после начала коллективизации — судьбы их разошлись бесповоротно. Размежевание это носило классовый, беспощадно объективный характер. В повести «Молчком» герой думает: «…Нынешний строй не такой уж безгрешный и беспорочный, как твердят иные!..» — а потому должна же быть и тут «лазейка». Такой лазейкой представляется ему личная власть. Раньше, размышляет Лие, уважали того, кто имел имущество, богатство. Теперь «почти ничего не изменилось»: у кого в руках власть — тот над другими. И «молчком» Лие втирается в доверие к односельчанам, выслуживается, интригует, не жалея ни сна, ни сил своих, добиваясь того положения в жизни, на которое, он убежден, вполне законно претендует. Но новая жизнь не принимает Лие, оставляет за бортом. А вот бывший батрак его, Кула Гьяркэ, «словно окунулся в живую воду… С некоторых пор он жил и вел себя как рыба в воде и птица в воздухе, в полном согласии со всем…». Характерно, что Лие делит мир на «энтих» и «нас». Неспроста, видимо, в повести выделены курсивом слова, которые Лие не может считать «своими»: они словно выталкиваются на поверхность, не сливаясь с привычным кругом представлений героя. Непонятные, страшные, как жупелы, выгораживаются в сознании Лие доселе незнакомые символы новой действительности: категории, списки, классовые подходы, позиции, эксплуататоры…

Казалось бы, и Дани Лукач из повести А. Шютэ готов огласить во всеуслышание: «Люди! Больше я знать вас не знаю! На меня больше не надейтесь!»