Сложные люди. Все время кто-нибудь подросток - Елена Колина Страница 22

Но вот только всё это, детско-женское, – не болит ли голова, не топорщится ли на подросшей Кларе прошлогоднее летнее платье, не малы ли туфли, не холодно ли тебе, Клара, зимой, есть ли у тебя, к примеру, рейтузы… никакого женского участия не было, даже самого маленького, формального. Клара – это не ее дело. Когда пришло Кларино время взрослеть, естественный цикл ее организма часто нарушался, она всё же блокадный ребёнок… Тётя Лида и не подумала с ней об этом поговорить. Клара, которая росла среди подружек, кое-что всё же знала, – например, что, если цикл нарушается, – «это всё», позор, ужас, кошмар, – и переживала страшные дни, – она ведь ни в чем не виновата, но ее организм в чем-то страшно виноват, и вдруг об этом узнают тётя Лида, отец… и куда ей деваться, если ее выгонят из дома.

Ну, а папа? Ведь был же папа… Для Клары хоть словом обмолвиться папе о чем-то «женско-бытовом» немыслимо: не такова Клара, чтобы сказать папе «я мёрзну» или «мне уже давно малы туфли», и не таков отец, чтобы спросить «как ты, дочка моя Клара, всё ли у тебя хорошо?». Мужчина не участвует, не вмешивается, отец или воюет, или работает… За всё время, что они провели вместе, с Клариных семи лет и до ее замужества, отец один раз назвал ее Кларусей… так и сказал – «Кларуся», об этой случайной нежности Клара помнила всю жизнь.

В разные времена разные представления о том, как подросток может быть счастлив или несчастлив. В диккенсовском смысле Клара не была несчастной сироткой: сыта, крыша над головой, не бьют и не послали на фабрику. По сегодняшним понятиям она была бедным заброшенным подростком, живущим в собственной семье в оглушительном одиночестве. Не всюду царит благополучие с долгими разговорами, душевной близостью, но есть выращивание, контроль, забота, а у нее ничего этого не было в помине, – учишься, не лежишь с температурой, ну и ладно… Ушла утром, пришла вечером. Дома никто не интересовался, где Клара носилась целыми днями. Она могла бы проводить время в притоне, на улице, на вокзале… Счастье, что Клара хорошая девочка, благонамеренная и послушная, а если бы она была нехорошей девочкой, предоставленной самой себе?

В то, послевоенное, время она формально не подпадала под категорию «несчастных». Сирота? Но у скольких девочек не было отцов, а у нее был… Разве лучше жить с вечно уставшей матерью или, к примеру, с несчастной матерью и жутким отчимом? Да и кто знает, что хуже для хорошей девочки – пренебрежительная бесконтрольность или удушающий контроль, когда мать кричит «надень тёплые штаны, зараза, застудишь придатки!» и «где ты вечно шляешься, принесёшь в подоле, убью!».

Всё то время, что Клара была дома, она читала. Тётя Лида не заставляла Клару вести хозяйство. Клара читала за едой, отодвигала тарелку и читала, читала, читала. Прочитала все, что было дома, в школьной библиотеке, в районной, у подруг. Ей повезло с библиотеками подруг… кое у кого был изысканный набор, дореволюционные книги.

Семья была культурная, отец и думать не думал, тепло ли Кларе, – ну не мог он стать настоящим отцом одинокой стеснительной девочки, не было у него шишки отцовства, – однако подумал о другом: не многих учили музыке и французскому, а ее учили. В пятнадцать лет Клара говорила по-французски с парижским произношением, а в музыкальной школе, с ее абсолютным слухом, ей прочили музыкальную карьеру… Не говоря уж о приязни школьных учителей к бесспорной золотой медалистке.

Девчонки целыми днями упоённо гоняли по своим делам – школа, погулять и по подружкам… Всё свободное время Клара у подружек. Нельзя сказать, что Клара совсем не знала, что такое материнская любовь. Она, можно сказать, купалась в материнской любви, в чужой, не к себе. Самую ее близкую подружку мама любила так любила, любила-обнимала, смотрела на нее с физиологическим обожанием. Клара по этому поводу не грустила или грустила немножко: то, что видишь вокруг, необязательно должно быть про тебя.

Нет, по любым временам нельзя было назвать Клару несчастной, иначе почему они с подружками смеялись до истерики, до слез, до икоты. Стайка девчонок болталась по домам, по району, и отовсюду их выгоняли за дикий неуправляемый смех – то из кинотеатра, то из бани, куда они все вместе бегали по субботам… Ну, в бане, понятно, что девчонки могли найти много поводов для смеха, но они даже в консерватории ухитрялись переглядываться и смеяться, хотя, казалось бы, что смешного в Бахе и Генделе.

Смеялась Клара только с подружками, все остальные – друзья отца, подруги мачехи, родители подруг – считали ее спокойной, замкнутой, холодной. Раз в год Берта приезжала в Ленинград, и тогда приходили гости. Берта видела, как безупречно вежливо Клара соглашается сыграть, как отстранённо-холодно общается… Улыбаясь, говорила гостям: «Кларуся у нас аристократка… и откуда в ней голубая кровь…»

Клара отвечала смущённым взглядом «не говори, не говори, не обращай на меня внимания!». Клара была по-прежнему, как в детстве, болезненно застенчива. Если привык, что никого не интересуешь, ни для кого не главный, живёшь с ощущением своей незначимости, выбираешь быть тихой и вежливой, быть незаметной, не выражать себя ни словами, ни живостью, свято соблюдать правила приличия. Кто учил Клару манерам? Книги? Читать означает не только воодушевляться и плакать, оказывается, можно понять из книг, какой нужно быть, – незаметной. Усвоить главный принцип одинокого человека: о себе не выдавать ничего.

На вопросы взрослых, помнит ли она маму, каково это – в раннем детстве остаться без мамы, не одиноко ли ей, она отвечала: «У меня всё хорошо». Могла бы сказать: «Ах, вам не понять этого…», или «Помните, как в сказке: материнский платок сильнее злой силы. Нет у меня ни одной вещи, которой коснулись бы мамины руки, и всю жизнь мне придётся жить без защиты, никто в мире не поможет мне», или «Нет у меня ни мамы, ни семьи настоящей – не семья, а одно название». Но она молчала, никогда не жаловалась, не говорила…

Клара делала правильный выбор – не говорить. Она много читала, а из книг можно усвоить: до тех пор, пока мир не узнает о какой-то вещи, этой вещи не существует;