Столетник с мёдом: три повести о детстве - Анастасия Викторовна Астафьева Страница 24

День такой серый, что непонятно, сумерки уже или нет. Лес влажно шумит. На самой верхушке высоченной ели рассерженно каркает ворона, и крик её такой противный, что мне хочется кинуть в неё снежком.

— Таня, подожди! — меня догоняет Толик. — Я тебя провожу.

— Нужен ты мне! — обиженно говорю я. — Уйди!

— Не сердись. Я не специально. Я думал, что правильно сделал…

— Ты уйдешь или нет?! — замахиваюсь на него портфелем. Мальчишка останавливается в двух метрах от меня. Невысокий, щупленький, куртка на нём распахнута, шапку он мнёт в руках, свитерок и тёмные волосы залеплены снегом, и мне на секунду становится его жалко, от этого я снова замахиваюсь портфелем и ору: — Вот только подойди!

— И подойду! — задиристо выкрикивает Толик, подскакивает ко мне, толкает в сугроб и удирает.

Я сижу в сугробе и кричу со слезами ему вслед:

— Дурак!

***

А в санатории пахнет ёлкой. Тёмно-зелёное пушисто-колючее дерево с влажными от растаявшего снега хвойными лапами стоит посреди актового зала. Иван Семёнович незлобиво ругается на малышню, которая топчется вокруг ёлки и мешает тёте Маше убирать насыпавшиеся на пол иголки и обломанные веточки.

— Ребята, ребята, — хлопает в ладоши зашедшая в зал воспитательница, — не хулиганьте! Идите по комнатам и придумывайте, какие будете делать игрушки, фонарики. Цветную бумагу и клей я сейчас принесу… Таня! — замечает она меня. — Ты где так долго пропадала? Тебя мать уже больше часа дожидается.

Я бегу в палату. Мама прямо в пальто, со спущенным с головы на плечи платком сидит на моей кровати, вид у неё усталый, и она не улыбается, увидев меня. Девчонки за большим столом у окна делают уроки, поглядывают в мою сторону.

— Много двоек нахватала? — строго спрашивает мама.

— Я исправила уже… — отвечаю тихо и стою около кровати, не смея подойти к матери и обнять её. С досадой кошусь на девок, выдали, наверняка Тонька.

— Не получай, так и исправлять не придется… Ну ладно, сядь, — уже спокойнее говорит мама. — Бабушка тут тебе гостинцев прислала, — она выкладывает на тумбочку завёрнутые в бумагу пирожки, кулёк пряников, несколько яблок. — Валенки-то мокрые совсем, к печке поставь, да снимай скорее!

Я послушно выполняю её указания и снова сажусь рядом.

— Ешь пирожки-то, только сегодня пекли. Да девочкам дай.

Пирожки с капустой, самые мои любимые. Небольшие, зажаристые, такие только бабушка умеет печь. Я голодная и уплетаю сразу три штуки, осторожно прижимаюсь маме. Она чуть приобнимает меня за плечи.

— Как ты тут? Соскучилась?

Я киваю согласно.

Мама молчит, какое-то время мы сидим обнявшись.

— Долго прождала тебя, — говорит она наконец, — скоро обратный поезд, а ещё до станции идти… Пойдём, проводишь меня немного. Ай, да валенки у тебя сырые.

— Я дам ей валенки, — поспешно скидывает с ног свои Сонька. Ясно, подлизаться хочет, но выбора нет, я надеваю их и иду с мамой на улицу.

Снег перестал валить, а деревья зашумели ещё сильнее. Совсем стемнело, и мне жалко маму, которой надо идти одной через лес, но она не берёт меня с собой.

— Девочки там, а я сказать тебе хотела. Приедешь на новогодние каникулы, я тебя не одна встречать буду, а с папой. Папа у тебя теперь будет, дядя Саша…

Я оглушённо стою и смотрю на мать, не понимая её слов.

— Зачем нам папа? — спрашиваю глупо.

— Что значит зачем? — сердито говорит она. — Я замуж вышла. Значит, у тебя теперь папа будет.

— Но папа же умер! — кричу я ей и отступаю назад, ожидая оплеухи.

— А я живая! — тоже кричит мама. — И ты, пока здесь, привыкни к тому, что у нас будет теперь новый папа!

— Не надо мне никакого папы! — Я отступаю ещё и, спотыкаясь о крыльцо, падаю на него. — А я как же? Ты меня не любишь!

— Да кто тебе такую ерунду сказал?! Люблю, — мама делает шаг мне навстречу, но я вскакиваю и отбегаю в сторону.

— Нет! Ты не выйдешь замуж! Нет! Мы вместе будем жить. Вдвоём только!

— Да что же это такое! — всплёскивает мама руками и вдруг плачет. Это настолько удивляет меня, что я теряюсь. Я ещё никогда в жизни не видела маму плачущей. Я даже представить не могла, что она умеет плакать, просто не думала об этом. Я тоже начинаю реветь. И вот мы стоим друг против друга, едва различая лица в скудном свете, отбрасываемом окнами санатория.

— Иди ко мне, — говорит, наконец, мама, но я набычилась и не подхожу к ней.

— И на каникулы не приеду, — бурчу себе под нос, — у нас тут многие ребята остаются…

— Что? — переспрашивает она.

— И на каникулы не приеду! — повторяю я громче.

— Ну и не приезжай, — неожиданно спокойно говорит мама. — Можешь вообще не приезжать.

С этими словами она быстро разворачивается и уходит. А я стою под ночным небом и вою. Какой ужасный день! Как всё плохо! Падаю в сугроб, лицо на секунду обжигает холодом, но я почти не замечаю этого, реву и реву.

— Это чего же теперь, замерзнуть, что ли, решила? — Иван Семёнович пытается поднять меня, но я сопротивляюсь. — Давай, давай. Не дури. — Он ставит меня на ноги, отряхивает большой рукавицей снег, вытирает тёплой ладонью лицо. — Такая красавица и плачет тут одна. Глазки свои голубенькие успеешь ещё за жизнь выплакать… С матерью поругалась? Разве можно с матерью ругаться. Это уж никак не положено. Пойдём-ка. Вон Маруся моя нас дожидается. Все вместе и пойдём. В гости к нам…

Действительно, около крыльца стоит тётя Маша. Она ласково смотрит на меня, застёгивает пальто, затягивает под воротником шарф, гладит меня по волосам:

— Головушка-то у тебя шелковистая какая, кудряшки, словно у куколки… На воскресенье в гости к нам пойдёшь? Я уже и воспитателя предупредила.

Я киваю согласно.

***

У стариков на окраине посёлка маленькая избушка. Громким мяуканьем встречает нас у калитки пушистая чёрная кошка, соскучилась за день по хозяевам. В низких сенях пахнет коровой, слышно, как она шевелится и вздыхает в хлеву за стеной.

Дом выстыл за день, и Иван Семёнович сразу приносит дров и затапливает круглую печку, та быстро прогреется. Я уже привыкла в санатории, что именно он топит там все