Время для счастья - Мария Метлицкая Страница 33

Ему сказочно повезло, как считали знакомые. Простой тульский парень сорвал свой джекпот. Повезло? Даже про себя он не мог произнести это слово.

Он искренне горевал по Аде и почти два года не заводил даже краткосрочных романов. Везде: в офисе, в квартире на Кутузовском — все напоминало о ней. Ее вещи он не отдал и не выкинул, считая это каким-то святотатством. Все так и осталось в ее шкафу аккуратно разложенным и развешенным, как было при ней.

И в итальянскую деревушку он ездил два раза в год, подолгу сидел на маленьком зеленом, тихом и уютном деревенском кладбище, рассказывая Аде про себя и дела компании.

Дачу в Кратово Калеганов не полюбил, потому что страстно любил город — огромный, шумный и суетливый, с невыносимыми пробками, удушливым воздухом, хмурым и нетерпеливым народом. Город, который давно стал его.

Да, Калеганов стал москвичом, и у него появились любимые места для прогулок, например парк «Коломенское», Сокольники, переулки у «Кропоткинской» и вокруг Тверской. Появились любимые магазины и торговые центры, кафешки и рестораны, скверы и памятники.

В Тулу он ездил редко — не скучал, да и не по кому было скучать: от родителей он отвык, а Дашки давно не было. Заезжал наспех, без ночевки, выкладывал пакеты с деликатесами, которых и в Туле было навалом, только его старики никогда их не купят — еще чего, не жили богато, нечего и привыкать. Колбаса и картошка, пельмени и квашеная капуста — вот привычный рацион. Осетрину и икру съедали не сразу, пару дней вздыхали и любовались.

— За такие деньги в горло не лезет, — бурчал отец. — Зачем нам все это?

На хельгу, гордость матери, — полированную, с позолоченными ручками, уже почти антикварную, купленную сто лет назад у соседки по случаю и наполненную дешевой посудой и штампованным хрусталем, — Калеганов клал деньги. Хотя точно знал — деньги родители не тратят, а копят. И как ни уговаривай, как ни умоляй, как ни скандаль — все бесполезно. Отец завязал, пить не хватало здоровья, мучили гипертония и сердце. На старости лет стал хозяйственным и, как оказалось, рукастым — мастерил в гараже какие-то табуретки, полки на балкон, чинил соседские стулья — словом, был при деле. Ездил в лес за грибами, на речку порыбачить, а мать все вздыхала: если бы это случилось пораньше, какая бы у них была хорошая жизнь!

Полгода отец ковырялся со стареньким «москвичонком», и надо же, тот запыхтел, поднатужился и, гремя и скрипя, проехал километров пять, после чего, конечно же, встал. Калеганов отогнал старый «москвичонок» на свалку и пригнал из салона новую машину.

Отец страдал по обеим. Старую было жалко, а новую — «Да как я на ней, Дим? Я к такой не привык. Да и вообще страшно!»

Но поменять мебель, а уж тем более квартиру родители не дали: «Еще чего! Мы привыкли, нам хватает, и нас все устраивает».

Даже ремонт сделать не позволили — Калеганов скандалил, боролся, а потом плюнул. Черт с вами, как были совками, так и остались, не приучены жить по-людски.

Да что ремонт! Поехать за границу уговаривал года три! Какая там заграница — в родные российские Сочи и Ялту ехать не хотели, а уж про Турцию и говорить нечего — уперлись и ни в какую. Ни Египет, ни Турция, так обожаемые российскими туристами, их не прельщали. Вечные отговорки: «В мае сажать картошку. В июне окучивать, в июле жарко, да и пруд у нас замечательный. В августе закатки, в сентябре копаем картошку, а в октябре отдыхаем у телевизора».

Но позже произошла забавная история — Калеганову удалось вытащить их в ту самую итальянскую деревушку.

И кто мог подумать, что родители полюбят маленький Адин домишко с черепичной крышей, и вишневый сад, и озеро. Но главное и самое забавное — они подружились с местными жителями и даже понимали друг друга.

Со старостой Сильвио отец ходил на рыбалку, его говорливую жену Софию мать учила печь пироги, а та, в свою очередь, учила мать катать тесто для любимых макарон пенне. Через полгода Калеганов предложил старикам остаться в деревушке еще на какое-то время и удивился, когда они согласились.

Спустя время Калеганов их навестил и, надо сказать, был поражен — его туляки были счастливы.

— Здесь все как дома, — смеялась мать. — Ну или почти все. Нет, конечно, красивее, и рыбы в озере больше, чем в нашей Упе и даже в Оке. И помидоры вкуснее. А вот картошка, — вздыхала она, — нет, Дим. Наша вкуснее. И яблоки тоже — да что сравнится с нашей антоновкой?

На старом, видавшем виде джипчике отец гонял по окрестностям, мать развела огород, в доме пахло жильем и пирогами, и Адина могила утопала в цветах.

Через какое-то время у Калеганова появились женщины. Нет, никаких романов — как говорится, исключительно физиология. Он и представить не мог, что кто-нибудь из них будет ходить по его квартире, с утра пить кофе на его кухне, а вечером встречать его после работы.

Анну он встретил в книжном салоне через четыре года после Адиной смерти. Та брала интервью у начинающего, но уже заявившего о себе писателя.

Поглядывая на нее, Калеганов пил кофе и равнодушно листал какую-то книгу.

Не заметить ее было сложно — с длинными кудрявыми черными волосами, широкими, красивыми, словно выписанными смоляными бровями, стройная, но, что называется, в теле, с большой грудью и широкими бедрами, похожая на породистую лошадь, с гордо поднятой головой и надменным уверенным взглядом.

Краем глаза он заметил, что на столе Анна оставила визитку. Как пятиклассник, воровато оглядываясь, он положил ее в карман.

Позвонил через неделю — почему-то робел и тянул время. Представился и заговорил якобы по делу. Анна напряженно молчала. Наконец сурово произнесла:

— Послушайте, господин Калеганов, я не понимаю, что именно вам от меня нужно. И вообще…

Вот тут он ее перебил и сказал все как есть. Смущенно сказал и очень негромко:

— Простите! Просто я, — он запнулся, — хотел пригласить вас на свидание.

Анна звонко и искренне расхохоталась.

На первом же свидании она все выложила — была замужем, брак оказался неудачным, есть дочь Маруся, мама замужем за датчанином, живет в Копенгагене, отец в далекой Канаде, преподает, у него новая семья, и, по сути, они с дочкой одни. У всех своя жизнь, и все далеко.

Они сидели во французском ресторане, пили красное вино и говорили о жизни.