У смерти шесть причин - Саша Мельцер Страница 4

не сержусь – он как булыжник. У него немного мозгов, зато до черта силы, и он хорош в игре, но плох в эмоциях. Сейчас он беспокойно сидит рядом, почти виляет хвостом и прячет глаза, как пристыженный щенок, которого отругал хозяин. Первая волна злости сходит, и я понимаю, что он правда не нарочно, поэтому кратко улыбаюсь ему, тем самым сообщая, что все в порядке. Бьерн чуть поджимает губы, треплет меня по волосам и отходит к шкафчику, на ходу стягивая майку.

Футболка безнадежно испорчена, форма заляпана кровью, поэтому я растерянно комкаю в руках ткань и не знаю, что надеть. До общежития недалеко, можно было бы в куртке на голое тело, но на улице зима, метель бушует за окном раздевалки, и мне даже просто выходить наружу не хочется.

Мадлен выбрасывает пустую бутылку в урну, что стоит в углу, и подходит к шкафчику, который располагается недалеко от угла Эрлена. У меня нет сил на ссоры, а вот Мадлен настроен решительно. Он театрально вздыхает, подсаживается ближе к Эрлену и одним изящным движением зачесывает русые волосы назад.

– Mon soleil, – тянет он, хитро посмотрев на него, – où est le cadavre?[4]

Эрлен морщится, кривит пухлые губы и смотрит непонимающе. Я хмыкаю, не скрывая оскал.

– Он спрашивает, куда ты дел труп, – внутри совсем не весело, но улыбка – почти истеричная – продирается наружу. Я готов захохотать от испуга и недоумения на лице новенького, но мысль о смерти Юстаса бьет под дых, позволяя вырваться только нервному смешку.

– Какой труп? – бормочет Эрлен, теребя лямку рюкзака.

– Капитана, естественно! – веселится Мадлен, и его характерная для французского «р» звучит забавно на норвежском. – Ты же так хотел в команду. Сколько раз пробовался? Шесть? Семь?

– Пять, – шепчет он побледневшими губами. – Я никого не трогал.

Мадлен цокает языком.

– Так мы тебе и поверили. – Он склоняется к уху Эрлена и почти шепчет: – Ради стипендии и не такое сделаешь.

Новенький подрывается со скамейки, рюкзак падает, и из него высыпается все содержимое. Мадлена это веселит еще больше, поэтому он почти хохочет, потешаясь над чужой неловкостью, а я отвожу глаза. Эрлен выскакивает из раздевалки не обувшись, просто берет кроссовки и грязную форму. Звонкий смех и громкий хлопок двери эхом отлетают от стен. Мадлену всегда весело, а у меня от мысли о смерти Юстаса в горле стоит мерзкий склизкий ком, который я не могу ни сглотнуть, ни откашлять.

Сет второй

В комнате общежития душно, хотя без одного из нас воздуха должно быть больше. Пялюсь на соседнюю кровать, лежа на левом боку, постоянно тру глаза, но, несмотря на глубокую ночь, сон никак не идет. Покрывало лежит так же, как его и оставил Юстас, на кровати валяются его вещи. За неделю жизни без соседа я ничего не трогал, только наблюдал. Кирпичные стены давят, окно продувает, и во всей комнате беспокойно и зловеще завывает ветер. Меня постоянно бросает в пот.

Скидываю одеяло, сбиваю его ногами в ком и переворачиваюсь на спину, заставляя себя отлипнуть от вещей капитана. Кожей чувствую его присутствие, хотя кроме меня в комнате точно никого нет. Мне слышится шуршание – наверное, это дует от окна, но неожиданно хлопает дверца шкафа, и я вздрагиваю. Подрываюсь на кровати, как умалишенный, и пялюсь на захлопнувшуюся дверцу – сквозняк не настолько сильный. Жар страха опаляет меня от шеи до голеней, я несколько раз слабо шлепаю себя по щекам, чтобы очухаться, сбить морок, но даже дышать тяжело. Испарина выступает не только на лбу, кудри намокли и на затылке, а майка, в которой я спал, мокрая от пота. Я привыкшими к темноте глазами вглядываюсь вглубь комнаты, но там никого нет. Только шкаф, так напугавший меня резким хлопком, но вряд ли он прячет в себе кого-то.

Щелкаю кнопкой настольной лампы, в свете которой обычно читаю, и спускаю ноги с кровати. Тусклое свечение еле добирается до дальнего угла, но видно все равно лучше. Икры словно сводит судорогой, когда я встаю, поэтому придерживаюсь за письменный стол, потом, через пару шагов, цепляюсь за спинку кровати Юстаса и так, перебежками, добираюсь до шкафа. В углу никого, но меня пробирает необъяснимая дрожь, когда я берусь за ручки и дергаю на себя дверцы. Кроме наших с Юстасом вещей – формы, спортивных костюмов, темно-зеленых пиджаков и свободной одежды – больше ничего нет. Страх медленно ослабляет свои тиски, освобождает меня, и я слабо, но глубоко вздыхаю, наполняя легкие воздухом – оказывается, все это время я почти не дышал, и теперь от недостатка кислорода начинает кружиться голова.

В свете лампы ветер уже не кажется таким зловещим, тени слабо играют на стенах, я списываю все на богатое травмированное воображение, но на всякий случай шарюсь среди вещей. Ни намека на что-то необъяснимое – просто одежда, старые кроссовки на дне шкафа, нижнее белье и носки в ящиках. Боюсь спрашивать себя о том, что вообще я хотел найти, но мне показалось, что в углу я увидел тень – расплывчатую, словно искаженную помехами.

– Черт, – шепчу сам себе под нос.

Уже неделю я плохо сплю – я жаворонок, рано ложусь и рано просыпаюсь, а вот Юстас – сова, и в режимах мы не сходились. За два года жизни в общежитии вместе с ним я привык к его шагам, бормотанию, ерзанью в поскрипывающей под ним кровати перед сном, к постоянным хлопаньям двери в ванную, и теперь мне так не хватает этих звуков, чтобы нормально провалиться в сон. Тишина комнаты давит и сейчас, и я всерьез начинаю задумываться о том, чтобы попросить в медицинском кабинете легкое безрецептурное снотворное. Чтобы хоть ночь провести без кошмаров, чтобы хоть ночь не вздрагивать от безжалостной фантазии.

Пробую снова лечь и уснуть на этот раз при свете, но все равно ворочаюсь с боку на бок и никак не могу провалиться даже в дремоту. В голове кручу сегодняшнюю тренировку, и от воспоминаний нос начинает ныть. Понимая, что меня нагнала очередная бессонница, я сажусь и гляжу на часы – почти три. Достаю из шкафа сложенный чистый спортивный костюм, светло-серый с зелеными полосами, натягиваю его прямо на влажную майку и на босые ноги обуваю кроссовки. Задник чуть трет, но осознаю это запоздало, когда уже двигаюсь по коридору в другое крыло общежития.

По зданию ночью гулять нельзя, поэтому я крадусь,