Хелла - Алена Махонинова Страница 5

время моих первых визитов Москва выглядела, пожалуй, даже причудливее, ухмылялась, как, например, возвышающийся прямо из реки монструозный Петр Великий, который сначала был Колумбом, но ровно до тех пор, пока на рубеже тысячелетий южноамериканцы с благодарностью не отказались от этого щедрого подарка московского придворного скульптора.

Нет, город меня не пугал.

Меня бросало в дрожь оттого, что за прошедшие почти восемьдесят лет мало что изменилось в его повседневной жизни, в буднях его жителей – бесправных и потому таких жестоких? Правда, галош они уже не носили. Да я и сама рядом с ними подчас ощущала себя маленькой и беззащитной, несчастной и беспомощной.

На дорогах во время дождя неудержимо бурлили мутные ручьи. На пути им не встретится ни одной решетки водостока, куда они могли бы свободно стекать и смывать попутную грязь. Откуда в городе столько грязи? По тротуарам так же интенсивно устремлялись серые толпы вечно спешащих и озабоченных людей. И они тщетно выискивали проходы и лазейки, чтобы выскользнуть из этого людского потока. Обычная дорога на работу постоянно оборачивалась героической борьбой. Дождаться, пока у перехода скопится солидная толпа пешеходов, и только потом в монолитной давке отважиться перейти шумную шестиполосную проезжую часть без светофора. Перепрыгивать глубокие лужи под разбитыми бордюрами. А те, что разлились до ширины моря, перейти вброд. Острыми локтями пробить себе дорогу в переполненный автобус. Кто знает, когда и приедет ли вообще следующий. Молча сносить тычки окружающих. Порой болезненные. Но ведь и вы пихаетесь. И я! Отвоевывать пространство, даже если придется висеть на поручне, стоя на одной ноге. Потом яростно продираться к выходу. С облегчением позволить дверям выплюнуть тебя наружу. Прямо в почерневший сугроб, например. Добравшись до работы, чувствовать себя победителем, обессиленно рухнуть на стул, чтобы влажной тряпкой протереть испачканную обувь. А то, что пришлось сражаться не на жизнь, а на смерть, по вам никак не должно быть заметно. День только начинается. И в голове у вас еще долго, как по кругу, непрерывным потоком будут вертеться стихи: «О, как ты сдерживаешься, чтобы не закричать, не взвыть, не выдать себя – ничем – посреди топота спешащих жить, – поскальзывающихся, встающих, оскаливающихся, жующих, сталкивающихся – лоб в лоб – толп, толп!»

Эти стихи Яна Сатуновского под номером 57 не будут разбиты на отдельные строчки, в памяти будут настойчиво повторяться и оседать лишь какие-то фрагменты и осколки: О, как ты сдерживаешься, чтобы не закричать, не взвыть, не выдать себя ничем… О, как ты сдерживаешься… не закричать… не взвыть… не выдать… Окактысдерживаешься… сдерживаешься… сдерживаешься… сдерж… сдер…

Иржи Вайль сдерживался. Не закричал и не взвыл. По крайней мере – вслух. По крайней мере – прилюдно. Достаточно было и вздохов-признаний в частной переписке с пражскими друзьями, а крики и жалобный вой были не нужны.

…я, как говорится, позабыт-позаброшен, как шест в заборе.

Тут все есть, кроме кофе.

…еще услышишь кофейный SOS.

Я очень устал…

…у меня полно работы, никогда в жизни столько не работал.

…я очень занят на работе.

Нет времени отдохнуть на природе.

Времени в самом деле мало.

Работы страшно много, порой работаю до 12 часов ночи.

Ни на что нет времени.

Даже на любовь.

Лишь бы времени побольше.

…если б не было столько работы.

Из-за вздохов-признаний Вайль лишился работы в московском Издательстве иностранных рабочих Коминтерна. Но мог лишиться и жизни. Ведь дело было вскоре после убийства Сергея Кирова. «Рука врага вырвала из наших рядов одного из лучших сыновей великой коммунистической страны, первого секретаря Ленинградского обкома и горкома ВКП(б) Сергея Мироновича Кирова», – сообщила всесоюзная ежедневная газета «Известия» в одном из многочисленных некрологов 2 декабря 1934 года, на следующий день после выстрела в Смольном. Вайль потом напишет о том времени в «Москве-границе»: «Враг был где-то в стране, он прятался, скрывался под всевозможными масками, враг мог быть всюду, даже в самых высших учреждениях республики, врага нужно было сокрушить. Улица взывала к отмщению…» 1

В одном утерянном, может быть, и несуществующем письме в Прагу кому-то из близких Вайль будто бы утешался мыслью, что хуже, чем тут в Москве, ему могло быть только в немецком концлагере. По крайней мере, об этом говорилось в заявлении главы партийной ячейки Ярослава Прохаски, датированном 7 января 1935 года: некая товарищ Новакова узнала о существовании этого письма от товарища Гильды Матоушковой уже больше года назад, когда была с визитом в Праге; кроме того, неназванный товарищ Ю. написал из Праги 20 ноября 1934 года следующее: «Я неоднократно слышу, что твой приятель Вайль страшно несчастен, он пишет в Прагу знакомым душераздирающие письма, что несчастнее он мог бы чувствовать себя только в концлагерях». И на закрытом заседании партийной группы издательства, которое проходило 20 января 1935 года, Иржи Вайль был объявлен чуждым рабочему движению элементом, буржуем, лицемером, эгоистом и оппортунистом, который думает только о собственном материальном благополучии и без колебаний затевает всякие контрреволюционные выходки. Да, выходки. А также проделки, подлости, капризы и хулиганство. Как еще можно заклеймить его признания?

Речь держали один за другим, товарищи обоих полов, его недавние коллеги по издательству. Порицали. Осуждали. Клеймили. Предлагали наказание и пути исправления. Дистанцировались и сами каялись. Призывали к всеобщей бдительности.

Мне слышатся их приглушенные голоса, будто они действительно доносятся из-за закрытых дверей. Я читаю и перевожу энный экземпляр протокола, слепую машинописную копию, которая хранится в Российском государственном архиве социально-политической истории, в сером конструктивистском кубе в центре Москвы, где раньше был Институт Ленина, а потом Центральный архив компартии под разными названиями. Над главным входом по-прежнему нависают три массивных рельефа, откуда взирают серьезные лица Маркса, Энгельса, Ленина.

Так писать, как писал Вайль, может только враг соц. революции.

Вайль никогда не был партийцем. Он, как многие интеллигенты, пришел к нам, когда была революционная волна, а когда она спала, ушел от революционного движения. Революционные интеллигенты не поступают так, как поступил Вайль.

Вайль никогда не был коммунистом. У западных рабочих, и у коммунистов в особенности, совсем другие отношения к СССР, чем было у Вайля. Все стремятся в СССР. Вайль явный двурушник. Вайля из партии надо исключить и направить на шахту, фабрику, в массы.

Согласен с тем, что Вайлю не место в компартии.

Согласен с тем, что Вайлю не место