Книжный магазинчик по пятницам. Весна - Савако Натори Страница 9

Спасательный круг, который отец бросал покупателям, не достиг меня, его сына. Этот сын стоял на берегу, отказываясь заходить в море, потому что боялся утонуть, и отец засомневался, стоит ли вообще предлагать ему спасательный круг.

Отец давно не разговаривал со мной о книгах. Он был очень деликатным, мы никогда не ссорились и могли подолгу беседовать, но, когда разговор заходил о книгах, между нами повисала неловкая тишина. С моей стороны было тяжело признаваться, но это расстраивало меня, и я сильнее отдалялся от книг.

К тому же я всегда смотрел на отца с расстояния. Даже теперь, когда он тяжело заболел, я как никогда ощущал, насколько он невероятный, и от этого мне становилось ещё тяжелее.

Вздохнув, я потеребил дужки очков.

– Отец был женат трижды, и в каждом браке у него родились дети. Я самый старший и единственный сын. «Тикайсёбо» – это семейный бизнес, поэтому предполагается, что я его унаследую.

– И ваш отец тоже так думает?

– Он ничего не говорит. Просто… – Я сжал ладони в кулаки. – Думаю, вы меня уже хорошо знаете. Я сказал, что не смогу, не смогу делать эту работу, не подхожу на роль владельца книжного магазина.

Макино смотрела мне в рот, чтобы не пропустить ни одного слова, а потом вдруг пробурчала: «Есть хочу» – и встала. Она зашла за стойку и вернулась с двумя мицумамэ с фруктами, которые достала из холодильника.

– Прошу, Юми. – С этими словами она поставила передо мной десерт в стеклянном фужере.

Я застыл, не зная, как реагировать, а она закатила глаза и чуть склонила набок голову:

– Это же Юми заказывала мицумамэ с фруктами в кафе «Вакакуса».

Я кивнул и отправил в рот консервированный ананас с желе. Жуя освежающее желе, я встрепенулся: а не слишком ли много рассказал о своей личной жизни?

– А вы все в «Кинъёдо» читали «Я не слышу лебединую песнь»? – попытался сменить я тему, на что Макино широко улыбнулась.

– Её читали в Пятничном книжном клубе.

– Это о нём говорил Ваку?

– Ага. Я организовала его ещё в старшей школе. Клуб любителей чтения. Мы собирались по пятницам, потому и назвали его Пятничным.

– То есть вы… одноклассники?

– Да. Очень близкие друзья, – ответила Макино, накручивая на палец локон. Её большие глаза, казалось, налились светом, а зрачки стали ещё темнее. – Кураи, до какого момента вы дочитали?

Я положил деревянную ложку, которой пытался подцепить кусочек банана, и взял книгу, оставленную на столе. Макино взглянула на страницу, которую я показал, и задумалась.

– Хмм, похоже, за ночь прочтёте до конца.

– Наверное.

– Конечно, прочтёте. Ведь вы любите читать, Кураи.

Она смеётся надо мной? Я молча посмотрел на неё, но она только склонила голову.

– Мне нужно возвращаться к работе. Отдыхайте.

Она вскочила, поправила передник и ушла. Её незаметно опустевший фужер остался стоять на столе.

Я поёрзал на диване и снова погрузился в чтение книги.

Пока я разговаривал с Макино, мир книги застыл. Каору, Юми и госпожа Одзава так и остались со своими проблемами. А величественный и мудрый дед госпожи Одзавы постепенно умирал. Не существует значительных и незначительных смертей, но уход из жизни дедушки является центральной темой романа и обрушивается на молодых персонажей, как гигантская волна.

Совсем как в моей жизни, переполненной мыслями о приближающейся смерти отца. Каору всеми силами старается успокоить чувствительных Юми и госпожу Одзаву.

Я прекрасно понимаю чувства и упрямство Каору, но как мужчина – нет, даже как человек – он слишком идеален, настоящий герой, и я невольно задумываюсь: «Разве можно стать настолько сильным?»

«Вот, держи, Юми», – всплыли в памяти слова Макино.

Меня пронзило резкое озарение, и я захлопнул книгу.

– Точно, – простонал я, лихорадочно ища страницу, до которой дочитал. Неужели я – это Юми?

С момента, как начал читать, и всё это время я думал, что отец пытался сказать мне стать таким, как Каору.

Но я ошибался. Отец хотел, чтобы я увидел себя в Юми.

Девушка в ужасе из-за смерти такого выдающегося человека и не может принять её приближение, но уверена, что однажды и её и близких ей людей, которые пока живы и здоровы, смерть также поглотит. Наблюдая мир вокруг, девушка испытывает незнакомое ей ранее нежное чувство, которое можно описать фразой из книги: «Словно играть на тростниковой флейте в лучах закатного солнца». При этом она впадает в уныние, находясь рядом с больным человеком, который показывает, какова смерть на самом деле. Она настолько боится её, что, чтобы почувствовать жизнь и молодость, совершает постыдный поступок вместе с парнем, который к ней ближе всех, которому она верит, но к которому абсолютно равнодушна.

Да, это правда. Хотя я парень, но то, что говорит и делает Юми, откликнулось во мне.

– Ух ты.

Прикрыв лицо, я вскочил и начал уплетать оставшийся в фужере мицумамэ с фруктами. Я ел ананасы, мандарины, персики, хрустел красными бобами, глотал холодное желе и жевал гюхи[11]. В книге Юми всё меньше хотела есть – даже любимый ею мицумамэ с фруктами из кафе «Вакакуса», – так что я хотел быть не похожим на неё хотя бы в этом.

Вытерев салфеткой губы, я подумал, что Каору, который трепетно присматривает за Юми и тщательно подбирает слова, говоря: «Я не хотел бы, чтобы ты находилась рядом с больным, который вот-вот умрёт. Правда, очень не хочу», – это мой отец. По возрасту и положению он, скорее, дедушка госпожи Одзавы, но ему ничего не оставалось, кроме как стать Каору по отношению ко мне.

Наверное, отец хотел сказать мне, своему сыну, который вынужден был взяться за дела компании, чувствуя себя никчёмным, и пропускал занятия в университете ради заботы о больном, что я иду не в том направлении.

Но, когда отец озвучил это, я, неуверенный в себе, воспринял его слова как выговор. Его совет показался мне приказом. Вот почему он хотел, чтобы я прочёл «Я не слышу лебединую песнь». Рассчитывал, что я пойму его чувства, познакомившись с этой историей.

«Лучше умереть поскорее, чем позволять заботиться о себе из-за болезни. Лучше сбежать и умереть в одиночестве, как слон, чем быть любимым потому, что я скоро умру», – говорит девятнадцатилетний Каору, чьи чувства испытывает мой отец, которому перевалило за пятьдесят.

Я бросил деревянную ложку в опустевший фужер и облокотился на спинку дивана. Мои глаза скользили по страницам, но в мыслях всплывало лицо отца, и я никак не мог прогнать его.