Красное вино - Франтишек Гечко Страница 10

— Зашли мы вот за чем: стоит ли что-нибудь затевать против этой заразы?

Тонкий голос толстого Павола Апоштола, которому под силу бы корову на плечах до сливницкого базара дотащить, будь у него сердце покрепче, подействовал на Урбана и на Филипа как удар хлыстом. Переглянулись, поморгали — и расхохотались; только смех Филипа звучал почему-то сердито. Похлопали Апоштола по мощным плечам, предложили табуретку. И хотя Апоштол почти точно определил ее прочность, табуретка все же покряхтывала; Апоштол не решался налечь на нее всей тяжестью. Оливер — ровесник Филипа, человек лет тридцати, всегда угрюмый (лицо его отмечено оспой, а тело — какой-то наследственной хворью, не столько безобразящей его, сколько неприятной) — проворчал:

— Вот блажные… Недолго вам смеяться!

Даже Апоштол был недоволен, хотя рассердить его почти невозможно.

— Ничего, перестанут, когда найдут на своих виноградниках филлоксеру…

— …как мы сегодня нашли! — добавляет Оливер.

Урбан еще весною подметил — хотя и казалось, будто все его думки бродят еще по зеленомисским загуменьям, — что волчиндольские виноградники, особенно те, что помоложе, и отводки местами начинают редеть, желтеть и чахнуть.

— Знаю, что у вас появилась филлоксера. И провалиться мне на месте, если я этому рад. Просто мы с Филипом до вас тут все спорили, что делать: только опрыскивать сероуглеродом или другое что-нибудь придумать… А может, выкорчевывать старые лозы да подсаживать американские черенки…

— Опрыскивать! — воскликнул Райчина.

— Я опрыскивал, а филлоксера все же напала, — возразил Оливер.

— Значит, мало опрыскивал, только осенью, а надо было и весной, — стоит на своем Филип.

— Что толку вечно опрыскивать да опрыскивать, — в сердцах сказал Урбан. — Только деньгам перевод!

— Все стоит денег! — крикнул Филип. — Кого же слушать, как не меня? Ведь я вырос тут, в Волчиндоле, а ты с голого зеленомисского гумна к нам заявился!

— А вдруг глаза у Габджи шире раскрыты да зорче видят, чем, скажем, твои, Филип? — Апоштолу не понравилось, что Райчина так безоговорочно отвергает новшества Урбана, в которых могло оказаться что-нибудь полезное.

— Ж. . . он видит! — обиделся противник Урбана. — Сильвестр Болебрух вон и слышать не желает об американских саженцах!

Последние слова задели за живое Оливера. Он не выносит даже упоминания о человеке, носящем имя Сильвестр Болебрух. Старые, не сведенные счеты у Оливера с Сильвестром. Запутанные и сложные. Они еще ждут оплаты. Поэтому Оливер угрюмо предложил:

— А что, если… пройтись по виноградникам? Прикинем, каков будет урожай, да эту… филлоксеру посмотрим… Чтоб ее разорвало!

Двинулись в гору, по винограднику Габджи на Волчьих Кутах, — словно на чердак полезли. Останавливаются на каждом шагу. Осматривают лозы и, отводя листья, под которыми прячутся гроздья, уже кое-где созревающие, так и ахают: даже о филлоксере забыли при виде тяжелых и частых виноградных кистей. Только Апоштол не может избавиться от мысли, гвоздем засевшей в мозгу; почти не обращая внимания на плоды Урбановых трудов, он продолжает свой спор с Райчиной:

— А все-таки, сдается мне, не прав ты, Филип!

Они остановились посередине Волчьих Кутов, крепко уперлись ногами в землю; Апоштол стоял пониже, Райчина одним рядом выше. Лицо Филипа пылало от жары и волнения, вызванного бесконечными препирательствами.

— Почему я не прав? — недовольно спросил он, решив в последний раз выслушать Апоштола, но не спорить больше.

— Потому что Урбан что-то чует. А может, и знает…

Апоштол хотел было еще что-то сказать о Габдже, да промолчал: мнение его окончательно созреет, только когда они пройдут через весь виноградник.

— Взять, к примеру, меня, — продолжал он. — В позапрошлом я сделал что-то около пятидесяти отводок португала, навозу в ямки насовал; в прошлом году отводки пустили корни, в этом году пошли в рост, да вдруг в конце мая — стоп! И с тех пор ни тпру ни ну. Желтеют! Старые лозы держатся, а отводки — отводки, говорю, — повяли!

Райчина только плечами пожал — это его еще не убедило.

— Взгляните на мои отводки! — отозвался Урбан: голос его звучал твердо. Впервые с тех пор, как он поселился в Волчиндоле, он ощутил: и его слово уже кое-чего стоит. Почти столько же, сколько деньги.

Виноградник Урбана на Волчьих Кутах старый. Лозы — им может быть лет пятьдесят — пышно разрослись и дают теперь уже больше плодов, чем новых побегов. Каждая обещает по полведра винограда, если не больше. И сорта неплохи. Честь и хвала отцу сбежавшего в Америку Деограция: здесь еще представлен его труд! Много лоз рислинга и кадарки, кое-где — сильван и вельтлин; но главное тут — в том, чему нет названия, что не определишь на вкус. Главное — что смесь светлых сортов всегда хорошо вызревает на груди Волчьих Кутов. Верхняя часть виноградника, где почва глинистая, с примесью известняка, отведена под португал и кисловатую франковку. Ягоды португала уже кое-где созрели: их словно обрызгали чернилами.

Мужики основательно, ничего не упуская, рассматривали дело Урбановых рук. И молчали. Ни один из них не считал нужным пускаться в пространные похвалы. Смотрели на Урбаново, а видели свое! Сравнивали… У каждого виноградник гораздо лучше, моложе, сильнее, — но ни у кого не обработан он так, как у Урбана.

И что самое удивительное — ничей виноградник не обещает такого урожая, как виноградник Урбана на Волчьих Кутах, и это уже явно! Одно их немного утешает: Урбан слишком низко обрезал старую лозу и на следующий год будет наказан — ведь что ни говори, виноградник не дойная корова. И Апоштол чуточку недоволен.

— А ведь ты, Урбан, сразу года на два обрезал, верно?

Урбан, будто ожидавший этого вопроса с того самого момента, как они вошли в его виноградник, ответил:

— Я нарочно! Надо мне выжать все соки из стариков: я заменю их американскими черенками.

Все трое изумленно воззрились на молодого виноградаря. Нет, зависти нет и следа в их взглядах. Эти люди привыкли видеть недобросовестность, лень, даже злобу, но они не знают подлости. И вот перед ними зеленомисский крестьянин, который только прошлой осенью притащился в Волчиндол с телегой жалкого скарба — и уже успел не только вложить в свой виноградник изрядно труда, но и строит смелые планы! Это их ошеломляет.

Павол Апоштол, равно широкий и мощный в плечах и бедрах, с трудом пробирается по узким проходам между рядами лоз, вдоль живой изгороди, отделяющей волчиндольские угодья от блатницких пашен. Павол Апоштол — человек доброго сердца, и ему принадлежит решающее слово. Урбан не спускает с него глаз. Вот Апоштол вытащил из кармана самодельную сигару, зажег спичку о собственную штанину, прикурил; затянувшись ароматным дымом, он тоном специалиста говорит Оливеру