Красное вино - Франтишек Гечко Страница 3

эпопея словацкой деревни периода капитализма вмещает огромный мир страстей и раздумий, действительности и мечты, ликующего жизнеутверждения и трагедии»[5]. Никогда ранее не появлялось в словацкой литературе произведения, столь своеобразно соединявшего эпическую широту с драматизмом действия и лиризмом, эмоциональной насыщенностью повествования.

По выражению Минача, «Красное вино» — мост, связывающий новую литературу с классическим словацким реализмом[6]. Но, продолжая традиции словацкого реализма конца XIX — начала XX века, Гечко преодолевает свойственную классическому реализму историческую ограниченность.

В отличие от большинства словацких реалистов, изображавших деревню до первой мировой войны внутренне неподвижной, Гечко показывает ее в движении, в развитии. Назревшие социальные противоречия, вызывающие брожение в Волчиндоле, становятся пружиной действий Урбана и других виноградарей. Гечко правдиво показывает, как на протяжении двадцатилетия растет нищета мелких виноградарей и их ненависть к угнетателям, как рождаются первые формы объединения бедноты для самозащиты, и как кооперативы гибнут или становятся новыми орудиями эксплуатации в руках богачей, и, наконец, как наиболее сознательные из крестьян (Урбан Габджа, Оливер Эйгледьефка), пройдя мучительную школу исканий, становятся коммунистами. Такое осмысление закономерностей жизни деревни дали в словацкой литературе до Гечко лишь Петер Илемницкий и Фране Краль. В этом Гечко является их продолжателем.

Между окончанием работы писателя над «Красным вином» и выходом в свет следующего романа, «Деревянная деревня» (1951), проходит несколько лет. Франтишек Гечко вступает в коммунистическую партию, активно участвует в общественно-политической и культурной жизни Словакии.

Роман «Деревянная деревня» написан в то время, когда чешские и словацкие писатели все чаще обращались к темам новой действительности. В своем произведении Гечко стремился отразить прежде всего те изменения, которые происходили в сознании человека-труженика в эпоху социалистических преобразований. Среди многих произведений тех лет книга Гечко выделялась большой художественной правдивостью изображения характеров крестьян в момент коренной ломки прежних отношений в деревне.

Роман «Деревянная деревня» стал одним из серьезных завоеваний социалистического реализма в послевоенной словацкой прозе, хотя он и несет на себе печать поисков и ошибок, свойственных литературе этих лет.

В последующие годы Гечко издал книгу репортажей «Москва — Ленинград — Ясная Поляна» (1951), книгу воспоминаний и раздумий о писательском мастерстве «От стихов к романам» (1953), сборник очерков о деревне (1956).

Последний роман Франтишека Гечко, «Святая тьма», остался незаконченным. Гечко успел издать только первую книгу; работу над второй прервала смерть в 1959 году, застигшая писателя в расцвете творческих сил.

Хотя первую книгу романа «Святая тьма» нельзя считать законченным произведением, его тема, проблематика, художественное своеобразие определились. Уже в метком названии романа заключена характеристика атмосферы церковного мракобесия, религиозного ханжества и фашистского варварства, существовавших в мрачный период господства клерикально-фашистского режима. Присущие Гечко юмор и ирония переходят в сарказм, гротеск, когда он пишет о темных силах реакции.

В этой своей последней книге Франтишек Гечко снова возвращается к милому его сердцу краю виноградарей. Как и в романе «Красное вино», в описании жителей этого уголка Словакии и ее природы много тепла и света. Русский перевод романа «Красное вино» дает возможность и нашему читателю познакомиться с этим чудесным краем и понять художника, для которого он значил так много.

Э. ОЛОНОВА

1

СТИХИИ

ВОЛЧИНДОЛ

О господи на небеси!

Не карай недостойного сына за то, что, наделенный слухом — повествует неслышанное, одаренный зрением — описывает невиденное; за то, что возвращается к пепелищам, где, быть может, никогда не полыхало пламя! Оставь ему его фантазию! Пусть резвится по необозримой равнине. Пусть кружит, шальная, над самым дном бела света, имя которому — Волчиндол…

Ах ты мой ласковый Волчиндол!

Прежде чем Великая Закономерность сформировала крутые твои бока, на глинистой плоскости Сливницкой равнины простирался дремучий лес. Деревья грызунами въедались в плоское темя земли, высасывали из нее соки. Замшелые дубы орудийными стволами закопались в желтую пыль. В неглубоких оврагах широко развесили свои прутяные ризы могучие вязы. В лиловатый глей цепко въелись клены. У ног этих древесных владык влачились на коленях непроходимые можжевельники и боярышники, воздевали к милостивому солнцу колючее свое убожество. В болотах у реки, среди камышей, серо-зелеными змеями валялись тела рухнувших тополей и ольх. В начале и в конце зимы над ними поднимался пар, словно от кабаньей туши, ошпаренной кипятком.

Всех своих четверых детей насылала сюда озоровать Великая Закономерность. И каждое по-своему мучило и терзало жертву. Расточительница весна стряхивала с зеленых своих одежд несметные стога хлорофилла. Все живое задыхалось в ее объятиях от неистового желания множиться и расти. Но следом за ней, всегда вовремя, наваливалось лето и жадными устами выпивало все соки земли, иссушало ее до кости. Счастлив был час, когда добиралась сюда плаксивая осень! Но там, где падали ее обильные слезы, поселялась гниль. Истлевали стога хлорофилла. Гниль разъедала стволы и ветви деревьев, открытые раны сочились прахом и трухой. И только зима морозной дланью останавливала все заражающее гниение. Она наполняла равнину треском деревьев и заунывным волчьим воем… Ибо так повелось в этом мире: лишь когда стихнут муки, пройдет страх — закладывается новая жизнь: будущие листья и плоды, заключенные в почках…

А человек уже бродил в долине Паршивой речки. Продирался сквозь густые заросли со стороны древних поселений варваров; сторожко обходил провалы у ольховых корней, раскорячившихся над бочажками. Пробивался сюда человек, замыслив поставить себе тут жилье, покорить новый край и населить его своим хищным потомством.

Быть может, именно тогда, — как об этом рассказывают предания, — когда знойное лето алчным зверем припало к плоской спине Сливницкой равнины, одолела дрема всевышнего владыку. Только смежил он веки, как воспрял ото сна нечистый, метнул черное ядро в пламенное солнце. Брызнули из солнца угольно-черные стрелы и рассыпались по небосводу. Загрохотала над краем невиданная гроза. Хлынул ливень, размыл землю и появился овраг — глубокий, как колодец, широкий — на пять собачьих брехов, длинный-предлинный — на три тысячи скользких змеиных тел…

Здравствуй, мой ласковый Волчиндол!

Повезло тебе, что не осталось у Великой Закономерности материала на горные хребты и гребни. А то не было бы твоих расселин и вымоин, твоих оврагов и склонов, седловин и холмов! Не к небу вздымала здесь свое творение Великая Закономерность — ближе к преисподней вдавливала она его. И все же благословен ее труд, ибо без тебя — что нарушало бы унылое однообразие Сливницкой равнины?..

Волчиндол, Волчиндол…

Века утекли от твоего возникновения. Их мертвые стоглавые тела унесла в Дунай Паршивая речка. Занесенный илом лес, душивший тебя в своих объятиях, снова поднял голову. Долгие годы покрывался он юной листвой и вновь облетал, не тронутый гребнем ясных дней.