Тонкий дом - Жаворонков Ярослав Страница 3

Он за всеми вами придет. Он за всеми вами придет. Он за всеми вами придет.

Засмотревшись, Лара не сразу увидела, как в тамбур вошел мужик и закурил, проглатывая ее взглядом.

Лара отвернулась, потому что время еще не пришло и нужных мыслей у нее еще не было.

Только что очнувшийся Сава смотрел на нее сквозь мутное стекло двери. Даже заспанная, с копной взъерошенных волос, Лара умудрялась выглядеть по его меркам сносно. Сава был с ней с самого детства. Они валялись в одной грязи, учились в одном классе, напивались в одних компаниях, зависали в одних заброшках, поджигали одни свалки. Были как брат и сестра, и Сава скрывал, что у него на нее встает, что с его лет одиннадцати она приходит к нему во снах и доводит до обильных, полноводных поллюций.

Родители его были пасечниками. Большой участок занимали десятки ульев, одинаковых, как панельки в городе. Каждый год с весны по осень у дома Савы бродили отцовские помощники, а окна страшно было открыть — особенно если роение или сбор. Сотни банок меда и всякой побочки типа маточного молочка, прополиса, воска, яда, пыльцы; продавали в соседние села и даже в город — пасека приносила хорошие деньги.

Мать Савы умерла несколько лет назад от поздно диагностированного менингита (Сава с Ларой вместе стояли на похоронах, а до того ездили в кислогорскую инфекционную, ждали на улице, смотрели на посеревшее лицо матери, когда та с трудом дотаскивала себя до окна).

Отец воспитывал Саву в строгости, в эмоциональном аскетизме. Его звали Никита Никитыч, впрочем, все, говоря с ним и о нем, ограничивались отчеством. Он прочил Саве успешный пасечный бизнес, когда сам отойдет от дел.

Пытаясь от них отойти, он понемногу отходил в мир иной — ковылял с тростью, кашлял, реакция уже была не та. Саве срочно нужно было всему обучаться, но он лет с четырех ненавидел и боялся сраных пчел — они изжалили его во время неправильно проведенного тогда еще начинающим пасечником Никитичем переселения. Сами неподалеку попадали мертвые, как те же отстрелянные гильзы, как героиновые шприцы на лестничной клетке, а у него — жар и боль, на открытых руках и ногах — сыпь и отеки.

— Сдались мне твои пчелы, — говорил Сава. Думал пойти на учителя.

Отец не хотел слышать и не слушал. Приходил и объяснял: вот дымарь, вот роевня, чтобы пересаживать новый улей, а это стамеска, и не просто, а специальная, вишь эти штуки с двух сторон, а не с одной. И напяливал на себя и сына костюмы, и тащил через весь участок, показывал, как осматривать, вскрывать ульи, следить за маткой и развитием приплода, подкармливать и прочее, пока Сава не убегал, посылая отца на хуй (хотя матерился редко), на хуй (впрочем, это бывало все чаще), на хуй (постоянно).

Сбежать ему хотелось все больше и дальше, но было ссыкотно, стыдно, стремно — отец же еще живой. Заряд ему дал очередной заскок Никитыча, на этот раз — насчет Лары, насчет Савы и вообще всего.

— Тебе двадцать два гребаных года, — сказал разозленный Никитыч, обычно мягкий, тягучий как мед. — А ты якшаешься с этой дурой. Она тебя чему… Она куда тебя заведет вообще? Стоит за кассой уже сколько, а по вечерам только и делает, что тебя водит черт знает куда, а ты и рад, рад же, да? Она тебе ни-ни, а ты за ней носишься с самой школы! Да чхала она на тебя! Чха-ла!

Ларина мать умерла очень удачно — вскоре после того, как Сава решил, что нужно бежать, и сказал об этом Ларе.

— А помнишь то лето-то, — потом спросил Никитича друган. — Свалили ночью, такой кипиш был, всей деревней искали. Дак я ж тоже тогда бегал, меня к речке послали. Соседи думали, вдруг там тела всплывут…

— Ой, не напоминай даже, — отмахнулся Никитич, зафиксировал колеса инвалидной коляски и затянулся сигаретой. — Даже думать об этом не хочу.

— Что-что вы говорите?

— Даже думать об этом не хочу, — тихо бурчал и отмахивался Лебедянский.

— Слушайте! — Терпение продюсера сгорало как бикфордов шнур. — У нас современная станция. Да? Со всяким интерактивом, вовлечением и прочей мутью, которой я даже грузить вас не буду. Но я прошу одного — только чтобы вы хоть какое-то участие проявляли. Не просто лекции. Просто лекции и я могу, вон из «Википедии»…

— Не можете! — нахмурился Лебедянский.

— Ну хорошо. Не могу. Как вы — не могу, — согласился продюсер Миша, хотя ни одной программы мафусаильного профессора полностью не осилил, не дослушал. — Но рейтинги. Вы видели рейтинги?

Лебедянский слегка помотал головой, потому что даже не знал, где их смотреть, потому что даже не интересовали они его.

— Ну вот, а я видел. А лучше бы нет. Не может Даня один все тащить. Он пацан еще — прости, Даня.

— Да нет, ничего, — ответил Даня, делая вид, что занят чем-то очень важным в рабочем компе.

— Я вас прошу, вот просто по-человечески прошу, да? Иначе придут и очень сильно дадут по шее всем. — Миша встал, кивнул Лебедянскому и Дане и вышел из комнаты, увешанной плакатами и постерами.

У лестницы его догнал пацан.

— Михаил, простите, подождите!

— У вас же с ним эфир через…

— Да я на минуту. Я хотел сказать про Сергея Геннадьевича. Он же, понимаете, старается, просто такой формат для него в новинку… — И Даня поехал рассказывать о сотворенном себе кумире — великом Сергее Геннадьевиче Лебедянском, профессоре, докторе наук, авторе кучи статей, монографий и чего-то там еще, черт его знает, у него очень много заслуг, выдающийся человек, вы понимаете, для него это просто все сложно, он же привык читать в университете, но вы не переживайте, я и сам нормально, я за него не прочитаю ничего, но поговорить-то в эфире я всегда…

— Да нет, ты не понимаешь. Эта программа его — хотя это же даже не его программа — она в принципе задумывалась… Пошли, дойдешь со мной? У меня срочный созвон сейчас. — Давно не молодой Миша начал подниматься по лестнице, медленно, не отрываясь от перил, будто троллейбус — от проводов. — Она в принципе нужна была для имиджа, потому что так-то сама по себе — неформат. Показать, что мы все из себя такие классные, разнообразные, да, что мы можем не только ржать и включать музон какой-то, но и за культуру тоже шарим. Тема же узкая, да, ну ты понимаешь.

— Ну да, это что-то такое… для эстетов…

— Для, прости, хер знает кого это сейчас, получается. — Миша наставил на Даню палец в перстне, будто погрозил. — Никто на бешеные охваты и не рассчитывал. Но так-то вначале нормас было, кто-то из рекламодателей даже, кто там постарее, такие: «Ниче се вы молодцы». А потом, как все поехало, оказалось, что охваты не то что не бешеные, что они вообще никакие. Понимаешь? И щас смотреть будут — если не изменится ничего, то закроют. Потому что это же деньги, это же время, да? Ну понимаешь. Видишь, даже всякие ништяки типа розыгрышей не помогают. А бюджета-то особо нет, вообще нет его.

— Так, то есть сейчас нужно как-то активи…

— Зря мы его, конечно, позвали. Такой чисто прям научный чувак.

— Да не зря, мне кажется, просто надо его немного…

— А все почему? Потому что кто-то там знаком с ним был. Черт разберет уже кто, поувольнялись все. — В поисках ключей от кабинета Миша шарил в карманах, набитых всякой дребеденью. — Текучка же, сам видишь, какая.

— Там уже начало скоро, я…

— Да и времени особо не было, надо было быстро запускать. И, типа, имя же, типа, известный какой-то чувак… А где вообще кого в этом городишке-то брать, а? Я вот, когда в Москве работал, я же в Москве работал, знаешь, да, и вот там, я тебе скажу, прям мастодонты сидят, там и выбрать есть из кого, а тут…

— Мне правда пора, там уже эфир…

— Да иди, иди. Ну, я тебе сказал: смотреть будут. Да? Только ему, хэзэ — говори, не говори — как бы инфаркт не хватил прямо в студии. Хе-хе-хе, хотя эфир тогда б вышел, конечно… Я шучу. Все, давай, у меня созвон срочный.

Вытирая мясистой ладонью пот со лба, Миша зашел в кабинет, а Даня запрыгал обратно по серым ступенькам вниз.

Перед каждым эфиром его охватывало приятное волнение, как перед свиданием, перед дальней поездкой, перед чем-то, чего еще никогда не происходило. Похолодевшие руки покалывало, во рту становилось сухо, как в пустыне, голову чуть кружило, и всего его буквально ворочало и несло, приподнятого над полом, в студию.