Алессандро Барикко - Юная Невеста Страница 31

Я вытерла пальцы о платье. Посмотрела на него. Он спал.

– С каких пор вы не можете спать? – спросила я.

Он открыл глаза.

– Уже много лет, синьорина.

Может быть, он расчувствовался, или я себе это вообразила.

– Больше всего мне не хватает снов, – признался он.

И, не закрывая глаз, бодрствуя, глядел на меня. Света не хватало, не так легко было понять, какого они цвета. Может, серые. С золотистыми крапинками. Я до тех пор никогда их не видела.

– Все было очень вкусно, – сказала я.

– Спасибо.

– Вам нужно чаще готовить.

– Вы находите?

– Кажется, там была еще бутылка красного?

– Вы правы, извините.

Он встал, исчез в кухне.

Я тоже встала. Прихватила бокал, уселась на пол, забилась в уголок.

Он вернулся, налил мне вина, топтался рядом, не зная хорошенько, что делать дальше.

– Располагайтесь здесь, – показала я.

Показала на огромное кресло, одно из тех мест, где я тысячу раз видела его спящим, пока протекали изобильные завтраки. Если подумать, то из этого самого кресла он приветствовал мое возвращение фразой, которую я не забыла: Должно быть, вы много танцевали в тех краях, синьорина. Рад за вас.

– Вы любите танцевать? – спросила я.

– Да, любил, даже очень.

– Что еще вы любили?

– Все. Даже, наверное, слишком.

– Чего вам больше всего не хватает?

– Кроме снов?

– Кроме них самых.

– Снов, которые снятся наяву.

– Вы видели много таких?

– Да.

– И они сбылись?

– Да.

– И как оно?

– Бесполезно.

– Я вам не верю.

– Вы и не должны верить. Вам слишком рано верить в такое, в ваши-то годы.

– И сколько мне лет?

– Немного.

– Есть какая-то разница?

– Да.

– Объясните какая.

– Однажды вы увидите сами.

– Я хочу узнать сейчас.

– Вам это не принесет пользы.

– Вы опять все о том же?

– О чем?

– О том, что все бесполезно.

– Я такого не говорил.

– Вы сказали, что бесполезно, когда сны сбываются.

– Это да.

– Почему?

– Для меня это было бесполезно.

– Расскажите.

– Нет.

– Давайте.

– Синьорина, я вынужден в самом деле просить вас…

Тут он закрыл глаза и откинул голову назад, на спинку кресла. Казалось, его притягивала некая невидимая сила.

– Ну нет, – проговорила я.

Поставила бокал, поднялась с пола и села к нему на колени, раскинув ноги. Сразу уперлась в его член, чего вовсе не хотела. Но стала раскачиваться. Выгнула спину и медленно раскачивалась, оседлав его, положив руки ему на плечи, пристально на него глядя.

Он открыл глаза.

– Прошу вас, – взмолился.

– Вы мне кое-что должны, я приму в счет долга вашу историю, – сказала я.

– Не думаю, чтобы я был вам что-то должен.

– Нет, должны.

– В самом деле?

– Вернуться должны были не вы, а Сын.

– Сожалею.

– Не думайте, что так легко отделаетесь.

– Да?

– Вы мне все испортили, и теперь я хочу взамен вашу подлинную историю.

Он воззрился как раз на то место, где я раскачивалась.

– История как история, таких много, – заметил он.

– Не важно, я хочу услышать ее.

– Даже не знаю, с чего начать.

– Начните с конца. С момента, когда вы начали спать и прекратили жить.

– Я сидел за столиком в кафе.

– С вами был кто-нибудь?

– Больше не было.

– Вы сидели один.

– Да. Я задремал, даже не склонив головы. Во сне прикончил анисовку, это случилось в первый раз. Когда проснулся и увидел пустой бокал, понял, что теперь так будет всегда.

– Может быть, окружающие.

– В смысле?

– Ну, официанты, разве они не разбудили вас?

– Кафе было немного старомодное, с престарелыми официантами. В пожилом возрасте многое понимаешь.

– Они вам позволили спать.

– Да.

– Который был час?

– Не знаю, где-то днем.

– Как вы вообще очутились в том кафе?

– Я уже сказал, это длинная история, не уверен, что хочу рассказывать ее вам, а кроме того, вы раскачиваетесь на мне, не понимаю зачем.

– Чтобы не дать вам вернуться обратно в ваш мир.

– А-а.

– Историю.

– Если я вам ее расскажу, вы сядете обратно на пол?

– Даже не подумаю, мне так нравится. А вам нет?

– Простите?

– Я спросила, нравится ли вам.

– Что именно?

– Вот это: когда я раздвигаю ноги и трусь о ваш член.

Он закрыл глаза, голова чуть отклонилась назад, я впилась пальцами в его плечи, он снова открыл глаза, поглядел на меня.

– Была одна женщина, я так любил ее, – начал.

Была одна женщина, я так любил ее. Все, что она ни делала, получалось прекрасно. В мире больше нет таких, как она.

Однажды она пришла с маленькой потрепанной книжкой в голубой обложке, очень изящной. Прекрасно то, что она ехала через весь город, чтобы мне ее привезти, я эту книжку увидел в старой книжной лавке и забыл обо всем на свете, только чтобы немедленно ею завладеть, такой она показалась мне неотразимой и ценной. У книжицы был великолепный заголовок: Как покидать корабль. То было маленькое пособие. Буквы на обложке чистые, совершенные. Иллюстрации внутри сверстаны с бесконечным тщанием. Вы способны понять, что такая книга стоит больше, чем вся литература?

– Возможно.

– Не находите ли вы, по крайней мере, что перед таким заглавием невозможно устоять?

– Возможно.

– Не важно. Важно то, что она пришла с этой книжицей. Я долго носил ее с собой, настолько любил. Она была маленькая, помещалась в кармане. Когда я преподавал, клал ее на кафедру, потом снова засовывал в карман. Прочел выборочно пару страниц, материя довольно скучная, но ведь не в этом дело. Прекрасно было держать ее в руках, листать. Прекрасно было думать: пусть в жизни случаются пакости, эта книжица лежит у меня в кармане, а рядом со мной – женщина, которая мне ее подарила. Вы способны это понять?

– Конечно, я ведь не дура.

– О, самое прекрасное позабыл. На первой странице, чистой, была дарственная надпись, довольно трогательная. Книга была подержанная, как я говорил, и на первой странице – дарственная надпись: Терри после первого месяца пребывания в Больнице Святого Фомы. Папа и мама. Целыми днями можно фантазировать по поводу такой дарственной надписи. Вот какого рода красоту я находил сокрушительной. И женщина, которую я так любил, умела это понимать. Зачем я вам обо всем этом рассказываю? Ах да: кафе. Вы уверены, что хотите узнать, что было дальше?

– Конечно.

– Прошло время, и со временем я потерял женщину, которую так любил, по причинам, которые нас сейчас не интересуют. С другой стороны, я не уверен, что понял, почему это произошло. Так или иначе, я продолжал таскать с собой…

– Эй, минуточку. Кто сказал, что причины нас не интересуют?

– Я.

– Говорите за себя.

– Нет, я говорю за нас двоих, и, если это вас не устраивает, спускайтесь с моих колен, и пусть вам эту историю расскажет Сын, когда вернется.

– Ладно, ладно, необязательно вам…

– Наступили странные времена, мне казалось, будто я овдовел, я ходил, как ходят вдовцы, знаете, в полуобморочном состоянии, вертел головой, как птица, сбитая с толку. Понимаете, что я имею в виду?

– Да, думаю, да.

– Но по-прежнему с книжицей в кармане. Идиотизм: нужно было выбросить все, что женщина, которую я так любил, оставила после себя, но как это сделать, ведь это как кораблекрушение, вокруг плавает целая уйма вещей, самых разных, в подобных случаях. И никак не удается по-настоящему навести чистоту. Да и нужно уцепиться за что-то, когда уже не можешь плыть. Вот почему эта книжица лежала у меня в кармане тогда, в кафе, а ведь прошли уже месяцы с тех пор, как все было кончено. Но книжица лежала в кармане. Я назначил свидание женщине, ничего такого важного, женщина не была какая-то особенная, я едва ее знал. Мне нравилось, как она одета. Она смеялась красиво, только и всего. Говорила мало, и в тот день, в кафе, говорила так мало, что я впал в ужасную тоску. Тогда я вытащил книжицу, стал рассказывать – вот, дескать, только что купил. Вся эта история ей показалась очень странной, но до какой-то степени любопытной, она немного расслабилась, начала меня расспрашивать, завязался разговор, я чем-то рассмешил ее. Нам стало проще, даже приятнее. Она мне показалась красивее, время от времени мы склонялись друг к дружке, забывая о людях за соседними столиками, только я да она, это было восхитительно. Потом настала пора ей уходить, и нам показалось естественным поцеловаться. Я смотрел, как она идет по улице, походкой, притягивающей взгляд, и исчезает за углом. Потом опустил глаза. На столике стояли наши два бокала с анисовкой, наполовину полные, и лежала голубая книжка. Я оперся рукой о книжицу, и меня поразила мысль о ее безграничном безразличии. В нее было вложено столько любви, и преданности, и поклонения, со времен Терри и до моих; столько жизни наилучшего сорта: но она оставалась ничем, она не оказала ни малейшего сопротивления моей маленькой подлости, не возмутилась, лежала себе и лежала, готовая к следующему приключению, полностью лишенная постоянного смысла, легкая и пустая, словно родилась в этот самый миг, а не возрастала в самой сердцевине стольких жизней. Тогда я вдруг осознал наше поражение во всем его трагическом масштабе и почувствовал, как меня одолевает невыразимая, окончательная усталость. Может быть, заметил, как что-то внутри меня сломалось навсегда. Я скользил на некотором расстоянии от предметов и чувствовал, что никогда не смогу вернуться вспять. Я дал себе волю. Это было изумительно. Я ощущал, как вся тоска, вся тревога растворяются во мне и исчезают. Я очутился в сияющей безмятежности с редкими прожилками печали и узнал землю, которую всегда искал. Люди, меня окружавшие, увидели, как я засыпаю. Вот и все.