Петр Алешковский - Жизнеописание Хорька Страница 32

Поутру к камню пришли три старухи. Издалека они решили, что святыню осквернил городской забулдыга, и припустили трусцой, но, когда подобрались ближе, замедлили шаг, а после и вовсе застопорились у оградки. Бедняжки беспомощно заозирались, но не было никого поблизости, и тогда, не сговариваясь, они заголосили: «Камень, камень-то парит, парит!» И только когда валун плавно опустился на землю, осмелились зайти в калитку, но дальше входа не продвинулись.

– Батюшки-светы, ведь это Данилка Хорев, – признала лежавшего церковная сторожиха, – Данилка, бабы, и бездыханный. Господи, Господи прости, чуда твоего сподобились лицезреть!

– Гляди, гляди, плакал, плакал-то, – указала с опаской другая на мокрые дорожки на безмятежном, расслабленном, улыбающемся лице.

Накрестив лбы, бабки, как по команде, бросились к церкви за подмогой.

Когда же пришли назад церемонией – с попами и дьяконом, с толпой прихожанок, камень был пуст. Бабок долго стыдил короткостриженый отец Борис, расспрашивал и дотошно пытал могутный отец Трифон, но те крепко стояли на своем. Данилки Хорева, к слову, больше в Старгороде не видели.

Эпилог

Очнувшись от дивного обморока, он ушел из города. Знакомой дорогой побрел на север и затормозился в деревне, где когда-то стащил одностволку. Там, в леспромхозе, его подобрала некая старше годами, разведенная и молодая пока бабенка и пристроила работать на пилораму.

По не ведомой никому дурости сумрачный этот чужак вскоре обвенчался со своей непутевой в далекой церкви, выправил себе документ, взяв женину фамилию. По прописи звался он теперь Даниил Анастасьев, а меж деревенскими – Сонечкин, по имени присвоившей его бабы. Прозвище приклеилось прочно, и он к нему привык.

Сонечкин Данила, или просто Сонечкин, живет легко, поколачивает свою брюхатую уже бабеху и грозится время от времени сбежать от нее в лесники – там больше платят. Баба, понятно, ревет, но все ж соображает, что и лишняя копейка в нынешнее лихое время не помеха. Сердцем она ведает, что мрачный, но ласковый в постели ее муженек только в лесу отходит душой.

Летними вечерами Сонечкин часто сидит на бревнах, сваленных около забора, глядит на близкий лес, слушает вполуха бабьи разговоры у колодца. Во вновь открытом Клопском монастыре объявился редкой доброты исповедник и врачеватель, вышедший из сурового двадцатилетнего лесного затвора. Молва уже окрестила того монаха святым, и бабы все собираются сообща его проведать. Слушает он и о чудесном свечении Андроникова камня в далеком Старгороде, предвещающем скорый конец света, и о сраженном злым наговором соседском борове, о все дорожающих ценах, о происках московских властей и ухмыляется в отпущенную куцую бороденку.

Сонечкин редко пьет сивуху с мужиками, но, когда пьет, становится непредсказуемо драчлив, страшен и омерзительно похотлив – в такие дни Софья убегает ночевать к соседке. Впрочем, запоями он не страдает, всегда просит поутру прощения и в день похмелья ищет тишины в лесу, куда-то исчезает и возвращается под ночь таким же, каким был до попойки.

1990—1993.