Наринэ Абгарян - Зулали (сборник) Страница 48

Если встать на самом краю ущелья и раскинуть в стороны руки, можно почувствовать, как струится сквозь тебя свет: солнце, огромное, огненно-шершавое, висит над головой, словно перезрелый персик, – на ладони не покатать, шкурка вмиг слезает от прикосновения.

Говорят, когда сто лет назад в Берд пришла саранча, священник тер Анан именно с этого ущелья руководил людьми, которые, меняя направление вод в арыках, вели по каменным улочкам стрекочущие стаи насекомых. Они вывели саранчу за старую крепость, где та, вдоволь поглумившись над виноградниками мелика[24] Левона, улетала прочь, не причинив огородам крестьян вреда. Мелик Левон обижаться на священника не стал – какие могут быть обиды, когда он спас деревню от голодной смерти. Дед мелика сам был из крестьян и с детства привил внукам уважительное отношение к беднякам.

– Рангом ниже – душой чище, – любил повторять он.

Мелик Левон крепко запомнил эти слова.

– Умца-умца-умца, – скачет на одной ноге дурачок Вачо, размахивая свободной рукой. Другой он прижимает к груди футбольный мяч.

Мяч новый, кожаный, красно-белый. Директор спортивного магазина самолично подарил его Вачо. Гантели еще хотел подарить, но потом передумал – не дай бог покалечится.

Вачо ушел из спортивного магазина довольный, гулял по Берду, каждому встречному хвастал мячом – видели, видели?

– Умца-умца-умца, – скачет он на одной ноге. Вот уже тридцать лет, как Вачо три года, в каждом городе свой Бенджи Компсон[25], каждый город – чья-то Йокнапатофа.

Когда-нибудь я вернусь сюда. Когда-нибудь я вернусь сюда навсегда.

У меня будет свой каменный дом, деревянная веранда, увитая виноградной лозой. Калитка будет запираться на простую щеколду – со временем она заржавеет, но исправно будет впускать во двор всякого, кто, перегнувшись через низкий край частокола, подденет ее за крюк.

Утра мои будут начинаться с крика петухов, полдни сочиться сквозь пальцы медовым зноем, вечера будут прохладны от тумана, неизменно спускающегося с макушки Хали-кара. Ночи мои будут осенены пением сверчков – рури-рури-рури.

– Рури-рури, моему сыночку рури, моему ангелочку рури, – сто лет назад убаюкивала сына прапрабабушка Шаракан.

Рури-рури, будут петь мне ее колыбельную сверчки.

Что остается, кроме запахов-вкусов-цветов, что, бережно храня, передают нам матери-прародительницы?

Только колыбельные.

Вначале было слово, и слово это нам напели.

Примечания

1

Аждаак – великан.

2

Аревелк – Восток. Юсис – Север. Арав – Юг. Аревмут – Запад (арм.).

3

Топал – хромой (арм., простореч.).

4

Армянский жест, имеющий тот же смысл, что и кукиш.

5

Салор – слива (арм.).

6

Дядя Само (арм.).

7

Сокращение от апупап – прапрадед (арм.).

8

Деревенская обувь.

9

Писюн (арм., простореч.).

10

Владыка мира (арм.).

11

Ругательство, от «захре мар» – «змеиный яд» (фарси).

12

Фридрих Ницше, «Казус Вагнер» (пер. Н. Полилова).

13

Искаженное английское «Не беспокоить».

14

Женщина, денег нет! (Арм.)

15

Егише Чаренц (1897–1937) – армянский поэт, прозаик и переводчик. Цитируется стихотворение «Поднимите глаза!» в переводе Ашота Сагратяна.

16

Цитата из стихотворения Мацуо Басё.

17

Дзавар – пшеничная крупа.

18

Сергей Есенин, «Шаганэ ты моя, Шаганэ».

19

Имя имя имя его назовите! – Имя ему имя ему имя ему Петрос!

20

Один-два-три-четыре-пять (арм.).

21

Здесь и далее в рассказе цитируется стихотворение Осипа Мандельштама из цикла «Армения».

22

Хмм, увидеть бы дьявола на твоем лице, машаллах.

23

Посмотри, это турки ударили.

24

Мелик – князь (арм.).

25

Здесь и в следующем предложении содержатся отсылки к роману У. Фолкнера «Шум и ярость».