Юрий Поляков - Любовь в эпоху перемен Страница 60

Соперники сели за приставной стол друг против друга и некоторое время молчали. Наконец Колобков сурово спросил:

— Может, чаю?

— А покрепче?

— В райкоме нельзя.

— А морсу?

— Тоже нельзя.

— А что же тогда можно?

— Сейчас покажу.

Илья встал, со скрипом открыл дверцу шкафа, достал оттуда полированный ящик, напоминающий сложенную шахматную доску, но без обычных черно-желтых квадратиков. Вернувшись, он щелкнул замочками, но тут зашипел селектор, и капризный женский голос спросил:

— Илья Сергеевич, ты когда идешь обедать?

— Не знаю.

— Место занять?

— Нет, у меня люди из района.

— А потом?

— Потом я в область уеду.

— Ну и пожалуйста! — обиделся голос, и селектор перестал шипеть.

Пропагандист внимательно посмотрел на московского гостя и откинул крышку: там, в красных бархатных углублениях, лежали валетиком два дуэльных пистолета с гранеными стволами, кудрявыми курками и рукоятями красного дерева, отделанными серебром.

— Это что? — оторопел Гена.

— «Лепажи».

— Откуда?

— Из музея.

— Зачем?

— Будем стреляться.

— Разве можно? Из них…

— Конечно! Я же устраивал реконструкцию дуэли Онегина и Ленского. Для школьников. Так жахнуло — неделю в ушах звенело.

— А еще говорят, перестройка до глубинки не дошла. Заведующий отделом пропаганды и агитации вызывает на дуэль корреспондента еженедельника «Мир и мы». Дошла, болезная, еще как дошла!

— Боишься? — жестоко усмехнулся Колобков.

— Конечно боюсь! Тебя, дурака, боюсь убить… — ответил Гена.

— Почему же это ты меня убьешь? Я в армии стрелял на «отлично».

— Тогда убьешь ты меня и сядешь. Лет пятнадцать дадут.

— Нет… Лет шесть. У меня смягчающие обстоятельства.

— Какие же?

— Сам знаешь, сволочь!

Они сидели, молча, набычившись, уперев взгляды в пистолеты, и напоминали шахматистов, задумавшихся над сложной партией. Наконец Илья проговорил:

— Но я могу забрать вызов, если ты…

— Если я…

— Если ты на ней женишься.

— Ты этого хочешь?

— Нет, не хочу, но я хочу того, чего хочет она, а она хочет этого…

— Почему ты так решил?

— Она любит тебя, вуалехвоста!

— Сам догадался или подсказали?

— Сам.

— Где Зоя?

— В Затулихе.

— Где?

— В деревне. У нее там дом. От бабушки.

— А почему она там?

— Болотина ее с работы выгнала. Но сначала надо отпуск отгулять, так положено.

— Как это выгнала? За что?

— Зоя какую-то редкую книжку из КОДа домой взяла… почитать.

— Но это же полная ерунда! А куда смотрит райком?

— Райком смотрит на обком. Из-за тебя ее выгнали, сукофрукт! Понял?

— Не понял…

— Она видела, как ты Зою ночью на руках нес. Мимо проезжала.

— Действительно, маленький у вас город. «Не сойтись-разойтись, не сосвататься…»

— «…вдалеке от придирчивых глаз…» — закончил Колобков куплет из фильма «Дело было в Пенькове».

— «…в стороне от придирчивых глаз…» — поправил Скорятин.

— Ну, стреляемся или женишься?

— Сначала стреляемся, а потом тот, кто выживет, женится. Идет?

— Идет. Жутко хочется выпить! — вздохнул Илья. — Перестройку погубит сухой закон.

…У Зелепухина, встретившего гостей старорежимными поклонами, они пили морс графинами, закусывая холодцом с хреном, и нарезались до плаксивой приязни, до сопливых мужских откровенностей, о которых утром вспоминаешь со стыдом и отвращением. Колобков рассказал, как три года носил портфель за одноклассницей, а она спуталась с второгодником. У того на плече была пороховая наколка «Нет в жизни счастья!», Илья сделал себе такую же, занес инфекцию, чуть руку не отняли, в последний момент достали импортный антибиотик и спасли. Гена поведал о недождавшейся однокласснице, описав в унизительных подробностях свою первую мужскую оплошность, хотел, видно, утешить, мол, не только у тебя, друг, случаются обломы в личной жизни. Колобков даже всплакнул, потом снова озлобился, хотел вернуться в райком за пистолетами и все же стреляться. Через платок!

— Это как? С завязанными глазами?

— О невежда! И что она в тебе нашла? Через платок — значит дуэль с одним заряженным пистолетом и только гладкоствольным!

— Почему?

— Положено!

— А платок-то зачем?

— Идиот! Смотри!

Бывший музейщик вскочил, с грохотом опрокинув стул. На шум явился Зелепухин, Илья его успокоил, услал, потом вынул из кармана несвежий носовой платок, взялся за один угол, а за другой велел держаться сопернику. Растянув клетчатую материю по диагонали, они оказались друг от друга на расстоянии почти двух метров. Илья, кровожадно глядя на москвича, изобразил с помощью большого и указательного пальцев пистолет:

— Пиф-паф! Понял?

— Нет.

— И чего ты теперь не понял, тормоз?

— Зачем нужен платок, если один пистолет не заряжен?

— В самом деле… Глупость какая-то! — расстроился Колобков и предложил еще выпить.

…Проснулся Гена от скрежещущей сухости во рту. Ему снилось, что он наелся стальных опилок, а запить нечем. Оглядевшись, спецкор осознал, что распростерт на тахте в незнакомой квартире, уставленной с пола до потолка книгами. Колобков лежал напротив, на раскладушке, поверх одеяла, он был в трусах, майке и одном носке с дыркой на пятке. Глаза его страдали.

— Давно проснулся? — спросил Скорятин, с трудом приподнимаясь.

— Давно… Водички принеси!

— Попробую…

Он, шатаясь, добрел до ванной, ужаснулся своему измученному потустороннему лицу, возникшему в провале зеркала, и долго пил из-под крана железную воду. Потом вытряхнул из граненого стакана зубные щетки: большую — синюю, и красную — поменьше, налил воды и побрел в комнату.

— Надо было воду спустить…

— Да?

Жидкость в стакане напоминала яблочный сок с мякотью.

— Ладно, давай…

— Может, лучше пива?

— Мне сегодня на аппарате докладывать.

— Тогда возьми бюллетень.

— Коммунисты не болеют. Собирайся!

— За пивом?

— К Зое.

— Пешком?

— Слабо к любимой женщине по бережку тридцать верст, а?

— Не слабо!

— Ладно, не бойся! Я машину заказал. Вроде как в район поеду.

— Ты же докладываешь…

— А вот я и не поеду. Поедешь ты! Николай Иванович отвезет. Купи что-нибудь пожрать. Там в сельпо ничего нет, кроме частика в томате. И выпить тоже возьми. Подожди, у меня, кажется, остался талон на водку…

…Снова зашуршал селектор.

— О величайший! — послышался сладкий, как рахат-лукум, голос Жоры Дочкина. — У меня все готово. Ты идешь?

— Иду! — Он вынул из пакета бутылку «Абрау-Дюрсо», обернул газетой и тяжело поднялся из кресла.

В приемной пахло валерьянкой. Ольга успокаивала Телицыну, которая рыдала, придерживая живот.

— Вот! — укорила секретарша и показала на заявление «по собственному желанию», придавленное надкушенным яблоком.

— Не нашли? — спросил главный редактор, пряча за спиной бутылку.

— Н-е-е-т! — раззявилась беременная.

— А вы скажите: «Черт, черт, поиграй да и отдай!»

— Как?! — от удивления растеряха перестала плакать. — Почему?

— Так бабушка Марфуша говорила.

Увидав на пороге шефа, Жора склонился в восточном поклоне:

— О долгожданнейший! — и сдернул, как фокусник, газету с журнального столика.

На блюде лежали любимые бутерброды босса: ломтики бородинского хлеба, а сверху жирная балтийская килька с зеленым лучком. На отдельной тарелке сгрудились белые с прожелтью слизистые грузди. «Серебряная казенка», вынутая из морозилки, искрилась изморозью.

— Это тебе, — Гена протянул шампанское.

— Я же не пью шипучку.

— Жену побалуешь.

— Спасибо, о щедрейший! — Жора разлил тягучую водку по рюмкам. На стекле остались оплывшие следы от пятерни.

— Ну, как говорил Шарончик, кто не пьет — тот идиёт!

— Мы же Танкиста помянуть хотели! — напомнил Скорятин.

— Ах да! За Деда!

— За Поликарпыча!

Через минуту затеплилось в груди, потом отпустило сердце, а главное — перестала болеть душа, точно ее укололи наркозом.

«Интересно, а у Маугли большой?» — равнодушно подумал Гена. — У Будды, где-то написано, был совсем маленький, с пипетку…»

— Повторение — мать учения! — Жора налил по второй.

Продублировали. В теле появилась счастливая легкость.

— Дронова повысили…

— Да ты что! — воскликнул Дочкин так искренне, что стало ясно: знает, подлец, все знает. — Значит, «Клептократию» не планируем?

— А мы ее и не планировали. Запомни и файл сотри!

— Конечно, о предосторожнейший! Что же теперь с Кошмариком будет?

— Ничего не будет. Дерьмо и деньги не тонут!