Птицы небесные или странствия души в объятиях Бога. Книга 2 - Монах Симеон Афонский Страница 115

выкатили в кресле Геронду – старого и белого как лунь монаха с парализованными ногами. Молодой иеромонах заботливо утер ему лицо и слезящиеся глаза полотенцем, аккуратно причесал старцу волосы и бережно подкатил к перилам, откуда с моря тек свежий вечерний воздух. Старый монах добродушно улыбался, принимая заботу и уход от своих чад. Меня поразила такая заботливость греческих монахов к своим старичкам – никакой брезгливости или отвращения. Наоборот, в глаза бросились непритворное участие и братская любовь к престарелым монахам. Я сидел на стуле рядом с молчащим старцем. Ветерок ласково перебирал его седые волосы. Яркая полоса моря волновалась вечерним бризом в лучах заходящего солнца, которое медленно опускалось за синий силуэт Олимпа на горизонте. Афон готовился к ночной молитве…

После Нового Скита потянулись серые, выжженные жарким солнцем скалы с невянущей полынью и в скудных пятнах сухой травы, с белыми венчиками легкого пуха. В скит Агиа Анны по страшной жаре мы доползли к вечеру. У чудотворной иконы святой праведной Анны поразило множество детских и младенческих фотографий – все эти дети родились по молитвам их отцов у этой иконы. На закате подошли последние паломники – греки. Некоторые мужчины ползли по обету на коленях со ступеньки на ступеньку с самой пристани! А оттуда подняться даже пешком нелегко…

Вечерню и утреню служил чередной иеромонах, скромно и чинно. Но литургия меня совершенно изумила! Голосистый священник пел все ектении на особый глас вместе с подпевающими ему монахами-певчими. Такой удивительной мелодичной и молитвенной службы мне слышать до этих пор не приходилось. После литургии паломникам для поклонения вынесли мощи – стопу святой Анны. От прикосновения к ней душа и сердце словно омылись живой водой и заметно прибавилось сил.

Когда мы перевалили узкий хребетик, перед которым помолились иконе Матери Божией, установленной в скальной нише, с возжженной перед ней лампадкой, нашим глазам предстал удивительный скит на горной возвышенности – малая Агиа Анна, с кельей, называемой Герасимеи, по имени покойного старца отца Герасима – прославленного гимнотворца. Отстроенная добротно и внушительно, с уютным садом под высокими стенами – «бизюлями», она производила сильное впечатление. Теперь Герондой кельи состоял монах Спиридон, известный псалт, имеющий под собой насельников-иеромонахов. Монахи, проходящие мимо нас и занятые послушаниями, были приветливы, скромны и учтивы.

– Вот поведение монашеское, просто загляденье, – не удержался я. – Никакой развязности и рассеянности – можно любоваться!

Далее следовала келья не менее знаменитого псалта Святой Горы отца Фомы, и наконец большая келья так называемых псалтов-данилеев, по имени старца Даниила, великого подвижника и духовника. Окруженная оливами, среди которых паслись стреноженные мулы, она больше всех привлекла мое сердце удивительными монахами и чудесным храмом со старинными русскими иконами. Здесь жило много престарелых монахов величественного вида с лицами, внушающими невольное расположение. На воротах висела табличка: «С 10 до 16.00 вход не благословляется». Наш приход пришелся на утро, поэтому после литургии мы были приглашены на трапезу со всей братией представительным Герондой.

– Ну что, отец Симон, зайдем в келью старца Ефрема на Катунаках? У меня есть передача для монахов этого братства…

На предложение иеродиакона я с любопытством согласился. Солнце обжигало лица, и даже тропа среди серых глыб известняка казалась раскаленной. На очередном горном отроге она резко свернула вниз, миновав большую келью с огромной застекленной верандой.

– В этой келье старца Климента написали знаменитую чудотворную икону Иверской Матери Божией для благочестивого паломника Иосифа Муньоса, прославившуюся мироточением и многочисленными исцелениями, – по пути объяснял мне отец Агафодор.

_ Здесь что ни скит, что ни келья, – одни чудеса! – восторгался я, спеша за быстро идущим по тропе проводником.

– Это все верно, батюшка, но вы поторапливайтесь! Нужно до вечерни успеть, а то потом времени не останется поговорить…

Мы ускорили шаг. Небольшое здание с огородиком и несколькими оливами открылось сразу. Келья, расположенная среди обступивших ее серых известняковых скал, представляла собой маленький оазис.

– Суровое место, отче! – сказал я, осматриваясь вокруг.

– Это еще что, – оглянулся отец Агафодор. – Посмотрите потом на Карулю, что еще скажете…

Моего спутника здесь знали – монахи приветствовали его радушно, на меня поглядывали с любопытством. Пока шел разговор, мне представилась возможность ознакомиться с жизнью келиотов: небольшие скромные комнаты, недорогие иконы, простой грубый стол, старые рассохшиеся скамьи. Нас проводили в маленькую церковь, где прежде служил ежедневно и неупустительно замечательный ученик Иосифа Исихаста – отец Ефрем. К моему большому сожалению, он уже полгода как слег после сильного инсульта, парализовавшего его тело.

Друг отца Агафодора, монах Неофит, остался с нами, угощая лукумом, кофе и сладостями. Мне он понравился с первого взгляда, и я тихонько шепнул моему другу спросить у монаха Неофита, нельзя ли мне хотя бы одним глазком поглядеть на старца. Тот, услышав мою просьбу, поначалу нахмурился, потом, встав, помолился на икону Пресвятой Богородицы.

– Только одну минуту… – предупредил он.

Стараясь не скрипнуть дверью, монах отворил ее: в затемненной комнате возлежал величественного вида старец Ефрем. Глаза его были закрыты, руки безсильно лежали по бокам. Это было существо небесного мира, настолько светлым выглядел его лик в полутемной комнате. Он казался духовным львом, нашедшим последний приют в горной пещере, или лучезарным ангелом, слетевшим из блаженных сфер на