Лейф Перссон - Подлинная история носа Пиноккио Страница 59

– Могу поверить, – вздохнул Бекстрём. – Он ведь был пьян, конечно.

– Они ехали в снежную бурю, – сообщил Гегурра таким печальным голосом, словно сам являлся членом семейства. – Принц был очень осторожен с алкоголем, если это тебя волнует, – добавил он.

– Я подумал о том охотничьем сервизе, – не сдавался Бек-стрём. – Все другое я слышал прежде.

– Я понимаю ход твоих мыслей, – сказал Гегурра. – Он определенно принадлежал принцу Вильгельму, поэтому в данной части с провенансом все ясно. С девятнадцатью из всего двадцати позиций, которые адвокат Эрикссон получил задание продать для своего таинственного клиента, все обстояло таким образом, что они наверняка или, по крайней мере, с большой долей вероятности, если я сейчас должен выразиться осторожно, изначально появились от Марии Павловны и происходят из домашнего имущества, привезенного ею с собой в Швецию в связи с замужеством. Это либо подарки ее мужу, либо также предметы, которые входили в ее прочий скарб и остались, когда она вернулась в Россию. И, судя по всему, после развода они оказались у принца Вильгельма.

– Девятнадцать из двадцати, – повторил Бекстрём с легкими нотками беспокойства в голосе.

– Точно, – сказал Гегурра с нажимом. – Однако относительно одного из них я могу с полной уверенностью утверждать, что он не мог принадлежать ни Марии Павловне, ни ее тогдашнему мужу принцу Вильгельму.

– Откуда такая осведомленность? В чем проблема? – спросил Бекстрём.

– Именно с этим, помимо прочего, мне нужна помощь от тебя, дорогой брат, – сказал Гегурра. – Вся возможная, какую только ты и твой острый мозг сыщика в состоянии мне дать. В том, что именно тебе досталось задание докопаться до дна с убийством адвоката Эрикссона, я вижу некий знак Божий. И думаю, это очень пойдет на пользу нам обоим.

Если верить Гегурре, относительно девятнадцати предметов из двадцати было абсолютно ясно, кто исходно владел ими и к кому они перешли потом. Сначала речь шла о Марии Павловне, а затем о ее тогдашнем супруге, принце Вильгельме. Исключением в данном случае был сам молодой пьяница Верщагин и его «икона» (или скорее карикатура), представлявшая святого Феодора, которую он нарисовал с целью оскорбить своего тестя в его знаменательный день. Определенно не настоящая икона, скорее прямая противоположность тем работам, какие создавал каждый истинный иконописец. Чтобы посредством своего творчества способствовать распространению идей христианства и восславить Господа нашего.

То, что творение Верщагина не имело с этим ничего общего и задумывалось с намерением поиздеваться над тестем, то есть человеком, содержавшим все семейство, имело второстепенное значение. С точки зрения последствий все обстояло значительно хуже. Речь шла чуть ли не о революционном событии, ставившем под сомнение устои церкви и государства, богохульстве, деянии, направленном против Бога и царя.

Когда летом 1899 года в связи с празднованием юбилея тестя скандал стал публичным, тот сразу же вернул зятю подарок. Его несчастная молодая супруга забрала детей и переехала домой к своим родителям, в то время как Верщагин оставил Россию, чтобы неделю спустя появиться у своих радикально настроенных русских товарищей-художников, которые жили в изгнании в Берлине, спасаясь от царской тайной полиции.

Только осенью он вернулся в Санкт-Петербург после странствий по Франции, Германии и Польше. Благодаря жене. Именно она в конце концов убедила его вернуться домой к ней и трем их маленьким детям. Супруга уже простила его, но тесть никогда не сделал бы этого, а еще через несколько месяцев он умер.

В канун нового, 1900 года Верщагин перешел в мир иной от непомерной дозы спиртного, празднуя наступление нового столетия в Императорской академии художеств, и о том, что случилось за предыдущий год, существовали уже на тот момент различные письменные материалы. Личные письма, которыми обменивались между собой члены его семьи, друзья и враги, газетные статьи, а потом постепенно появляются научные работы о Верщагине и устроенном им скандале.

За месяц до собственной смерти он также продал икону с изображением святого Феодора. В обмен на обещание молчать о сделке и даже за удивительно хорошую цену одному из конкурентов своего тестя. Англичанину, представлявшему британское пароходство, которое активно занималось бизнесом в царской России. Сей господин оставил страну уже после первых волнений в Санкт-Петербурге в 1905 году и переехал домой в Англию, где стал работать в главном офисе судоходства в Плимуте.

В первый раз икону Верщагина выставили на всеобщее обозрение на ее новой родине в галерее Тейт в Лондоне осенью 1920 года в составе экспозиции, посвященной искусству, как выражению политических взглядов революционной России. Там она привлекла большое внимание. Английские газеты написали о скандале, который данное произведение вызвало двадцатью годами ранее, и «Таймс» даже взяла большое интервью у его владельца, на тот момент пенсионера и бывшего директора пароходства, сэра Альберта Стенхоупа, который по различным причинам предпочел значительно больше говорить о пейзажисте Верщагина, чем о молодом шалопае, снискавшем себе дурную славу во всем мире тем, как оскорбил своего тестя. Пусть тот и был немцем и столь же толстым, как и его греческий прототип, но поскольку война закончилась, сэр Альберт хотел поставить крест на прошлом.

– The war is over and it is time to let bygones be bygones. And let’s not forget that Alexander Vershagin was a first class landscape artist[6].

– Что касается провенанса портрета святого Феодора, то он отслеживается в деталях с момента его создания в 1899 году вплоть до Второй мировой войны, – констатировал Гегурра. – Именно Стенхоуп покупает его и владеет им до своей смерти в 1943 году. Когда картина оставляет Россию в 1905 году, Марии Павловне всего пятнадцать лет, и полностью исключено, что кто-то из дома Романовых даже под пистолетом прикоснулся бы к такому «шедевру».

– Но что было потом, – настаивал Бекстрём. – Что случилось с иконой, когда пароходчик умер?

– Ее продали его наследники. На аукционе Кристи в Лондоне осенью 1944 года. В этот раз она ушла за сто двадцать фунтов, что считалось приличной суммой в те времена, когда война бушевала в Европе. И это, естественно, только крохи от цены, которую за нее назначили, когда она ушла с молотка на аукционе Сотбис несколько месяцев назад.

– То есть след картины прерывается во время Второй мировой войны, осенью 1944 года, – констатировал Бекстрём и погладил свой круглый подбородок.

– Да, похоже, она больше не появлялась ни на каких выставках или аукционах.

– Что произошло потом? Кто купил ее? – Бекстрём кивнул ободряюще своему хозяину вечера.

– Понятия не имею, – ответил Гегурра. – Как ты наверняка уже понял, я и мои помощники серьезно исследовали это дело. Помимо всего прочего, мой человек в Англии просмотрел бумаги аукционного дома Кристи за осень 1944 года. Покупатель заплатил за икону наличными. Его имя отсутствует. Зато есть запись о том, что он захотел сохранить анонимность.

– Наличными? Подозрительно, – сказал Бекстрём. – Чертовски подозрительно.

– Да нет, – возразил Гегурра и пожал плечами. – Цена была далеко не сенсационной, и многие покупатели предпочитают действовать таким образом. Во всяком случае, многие из моих коллег, когда речь идет об искусстве, да будет тебе известно.

– Потом, значит, прошло семьдесят лет, прежде чем она всплывает снова. Здесь в Швеции у адвоката Эрикссона, который получил задание от неизвестного клиента продать ее.

– Да, хорошее резюме.

– И ты даже не догадываешься, где она находилась все это время? Ведь судя по всему, какой-то швед владел ею? Как иначе она попала бы сюда?

– Я тоже так считаю, – кивнул Гегурра. – Поэтому, если ты сумеешь помочь мне с данной мелочью, я буду очень тебе обязан.

– Барон, продавший ее сейчас весной. По заданию адвоката. Он выставлял на торги что-нибудь еще на том же аукционе? – уточнил Бегстрем.

«Наш высокородный педик, похоже, по уши замазан во всей истории», – подумал он.

– Да, три позиции из коллекции, относительно которых Эрикссон хотел знать мое мнение, – сказал Гегурра. – Уже названную икону плюс охотничий сервиз, явно произведший на тебя глубокое впечатление. Третьей была золотая зажигалка для сигар. Ее также изготовили в Санкт-Петербурге в начале двадцатого столетия, если судить по клеймам. Однако нет никаких письменных свидетельств, указывавших на то, что она имела какое-то отношение к принцу Вильгельму. Хотя, я почти не сомневаюсь, что он также получил ее от Марии Павловны. Ее, кроме того, изготовил один из самых известных в истории ювелиров, трудившийся в Санкт-Петербурге в то время. Его звали Карл Фаберже, и он был поставщиком царского двора. Ты наверняка слышал о нем.

– Сколько стоила зажигалка? – спросил Бекстрём.