Волк. Игра на опережение - Лиза Бетт Страница 12

– Дайте мне адрес, – настаиваю я. – Я приеду сама. Никто не узнает. Обещаю.

Ещё несколько минут уговоров, тихого плача и страха. И наконец – шёпотом – она диктует адрес. Деревня в часе езды от города. Старый родительский дом.

Я вешаю трубку, опираюсь о холодный стеклянный бокс таксофона. Ладони влажные. Я только что получила доступ к самой тёмной части айсберга. К тому, что скрывали десять лет. К тому, за что убивали.

И я понимаю, что Волков был прав в одном. Я лезу в клетку к тигру. Потому что «они» – те самые безликие мужчины – всё ещё на страже. И они убьют снова, чтобы сохранить тайну.

Но отступать поздно. В голове снова всплывает его лицо в архиве. Его ярость. Его… забота? Нет. Не забота. Чувство собственности. Он считает это дело своим личным адом и не хочет, чтобы посторонняя женщина в него совалась.

Хорошо, Волков. Ты не хочешь меня в своём аду. Что ж, я уже здесь. И я собираюсь найти тот самый «гвоздь». А потом посмотрю, будешь ли ты и дальше строить из себя каменного истукана, или в твоих глазах наконец появится что-то человеческое. Например, страх.

ГЛАВА 13

Информация пришла, как всегда, из ниоткуда. Анонимный звонок на «горячую линию»: мужчина, сдавленный голос, сообщает, что знает «сообщника Хронометриста». Называет адрес – заброшенный цех на окраине, район промзоны, где даже фонари горят через раз. И главное – говорит, что сегодня ночью там будет передача «посылки». Новых часов для следующей жертвы.

Это была слишком вкусная приманка. И слишком очевидная. Но я не мог её проигнорировать. Потому что он этого ждал. Он проверял, насколько глубоко я готов играть в его игру. Насколько отчаянно мне нужна победа, любая победа, чтобы заткнуть рты начальству и… ей.

Мы едем в кромешной тьме, с выключенными фарами за два квартала. Машины – без опознавательных знаков. В эфире – тишина, только прерывистое дыхание Денисова в наушнике. Он возбуждён. Видит в этом шанс всё исправить, вытащить меня и себя из той ямы, в которую мы постепенно проваливаемся.

– Готовы, «Альфа»? – тихо спрашиваю я в микрофон.

– На позициях. Никого не видно. Тишина.

– «Бета», с тыла?

– Заблокировали все выходы. Темно как в склепе, объект чист.

Слишком чисто. Сердце колотится не от адреналина, а от тяжёлого, ледяного предчувствия. Это ловушка. И я веду своих людей прямиком в неё. Но остановиться сейчас – значит признать, что мы пляшем под его дудку. А этого я допустить не могу.

– Пошли. Тихо. На свет.

Мы врываемся в цех, растворяясь в его чреве, похожем на гигантскую, мёртвую тушу. Фонари выхватывают из тьмы груды ржавого металлолома, обрушившиеся балки, лужи масла на бетоне. Ни души. Тишина абсолютная, давящая. Только наши шаги и учащённое дыхание.

– Шеф, тут… – голос одного из оперативников дрогнул.

В центре цеха, под слабым светом, пробивающимся через разбитую крышу, стоит одинокий стул. А на нём… лежат часы. Карманные. Серебряные. Они отполированы так, что даже в этом полумраке отбрасывают холодный, призрачный блеск.

Я медленно подхожу. Моё отражение искажается в выпуклой крышке. Стрелки замерли на 5:55.

«Пятый. И намёк на шестой», – проносится в голове.

Я не касаюсь их. Просто стою и смотрю. А потом замечаю на полу, у ножек стула, лист бумаги, придавленный ржавой гайкой. Чистый, белый лист в этом царстве грязи. На нём – напечатанный строчкой текст, как в старых телеграммах:

«МЕСТО И ВРЕМЯ ПОДХОДЯЩИЕ. НО АКТЁРЫ СЛИШКОМ ПЛОСКИ. ПОДБЕРИТЕ ПОИНТЕРЕСНЕЕ. ЗРИТЕЛЬ СКУЧАЕТ. Х.»

Тишина в наушнике взрывается.

– Что там? Шеф, вы нашли его?

– Никого тут нет, – срывается у Денисова, который только что вбежал в цех с другой группой. Его лицо, освещённое фонарём, – маска разочарования и нарастающей паники. – Чёрт! Опять мимо!

Он подбегает ко мне, видит часы, хватает лист. Читает. Его лицо бледнеет.

– Это… это что, насмешка? Он нас… выставил идиотами?

Я молчу. Молчание – единственное, что я могу себе позволить. Внутри всё горит. Горит от бешенства, от унижения. Он не просто убивает. Он играет со мной. Как кошка с мышью. И заставляет меня вести моих людей на это глумливое представление.

Денисов смотрит на меня. И в его взгляде, впервые за все годы работы вместе, я вижу не преданность, не готовность идти до конца. Я вижу сомнение. Глубокое, подтачивающее всё основание, сомнение.

– Алексей Игоревич… – он начинает тихо, осторожно. – Может… может, мы не туда смотрим? Может, Миронов и правда не при чём? А мы… мы просто бегаем по кругу, который он для нас нарисовал?

Этот вопрос висел в воздухе с пятого убийства. Но сейчас, здесь, среди этой мрачной насмешки, он прозвучал как приговор.

Я медленно поворачиваюсь к нему. Должен давить. Должен вернуть контроль. Прикрикнуть. Обвинить в слабости. Сказать, что это часть плана убийцы – посеять раздор.

Но слова не идут. Потому что он прав. Мы бегаем по кругу. И я это прекрасно знаю. Более того – я сам веду этот бег.

– Собери людей. Никаких следов, – говорю я глухо, вместо ответа. – Часы и бумагу – в вещдок. Всё, как есть.

– Но, шеф…

– Всё, как есть, Денисов! – мой голос ломается, вырываясь наружу с хриплой яростью, которую я уже не могу сдержать. – Выполняй приказ!

Он отшатывается, кивает и отходит, отдавая распоряжения. Но его спина стала более прямой, а в движениях появилась какая-то новая, отстранённая чёткость. Он больше не верит. Верит в приказ, но не верит в того, кто его отдаёт.

Мы возвращаемся в машину. Молча. Давление в салоне такое, что можно резать ножом. Я смотрю в темное окно, на проплывающие огни спальных районов. Город спит. А где-то в его глубине не спит один человек. Он смотрит на часы и смеётся. Он знает, что я взял его приманку. Что я привёл своих людей на это унизительное шоу. И что мои люди начинают видеть меня насквозь.

Эта операция была провальной не потому, что мы никого не поймали. Она была провальной потому, что сорвала последние покровы. Денисов увидел не всесильного следователя Волкова, а человека, которого водят за нос. И это – начало конца.

Меня ждёт разбор полётов. Прокурор будет кричать. Начальство будет требовать крови. Моей крови.

И где-то там, в своей конторе, она, Соколова, наверное, уже слышит новости. И торжествует. Потому что её правда – что я некомпетентный