Волк. Игра на опережение - Лиза Бетт Страница 13

Я закрываю глаза. Перед ними – не часы на стуле. Её лицо в архиве. Её испуганные, но полные вызова глаза. Её губы.

«Я не смогу тебя защитить».

Чёрт. Единственное, что сейчас имеет значение, – это чтобы эта фраза не стала пророчеством. Для неё. Потому что «Хронометрист» уже развлекается. А когда зритель заскучает от просто наблюдателя… он захочет вовлечь в спектакль новых актёров. И она, со своим упрямым расследованием, идеально подходит на эту роль.

Мне нужно ускориться. Нужно закончить эту игру до того, как он решит сменить декорации и вывести на сцену её. Даже если для этого придётся стать в глазах всех окончательным монстром. Даже если Денисов будет смотреть на меня с отвращением. Даже если она… она будет ненавидеть меня до конца своих дней.

Это цена. И я её заплачу. Лишь бы часы на её груди никогда не остановились.

ГЛАВА 14

Воздух в газетном архиве другой – не судебная пыль, а запах старой бумаги, типографской краски и времени, застывшего в заголовках. Я листаю подшивки десятилетней давности, пальцы в перчатках скользят по шершавым страницам. Ищу любые упоминания о деле «Хронос». Не сухие отчёты, а живые репортажи. Ту самую «первую кровь», которую пустили в СМИ, чтобы потом тихо похоронить всё.

Сердце стучит неровно. Каждая минута здесь – риск. После случая в архиве суда я параноидально оглядываюсь, ожидая увидеть его тёмный силуэт в дверном проёме. Но сегодня его нет. Он слишком занят, разгребая последствия своего провала. Слухи об облаве в цехе и насмешливом послании уже ползут по коридорам, обрастая нелепыми подробностями. Говорят, Волков в ярости. Говорят, его карьера висит на волоске.

Хорошо. Пусть отвлекается.

Я нахожу статью. Небольшую, на третьей полосе одной из не самых популярных тогда газет. Заголовок: ««Хронос»: стройка на костях?» Текст осторожный, но в нём уже звучат те вопросы, которые Волков задавал в своих протоколах. Автор – Анна Тихонова. Молодая журналистка, специализация – расследования.

Я делаю выписку. Потом ищу другие её материалы. Их немного. Она явно наткнулась на что-то большое и… исчезла из поля зрения. Последняя статья датирована за месяц до официального прекращения дела «Хронос».

Инстинкт, тот самый, что заставляет охотничью собаку замирать перед дичью, говорит мне – ищи дальше. Ищу не статьи, а фотографии с тех событий. Пикеты у здания «Хроноса», забастовки рабочих, сухие официальные лица на пресс-конференциях. Листаю страницу за страницей, глаза слипаются от усталости и мелкого шрифта.

И вдруг – вижу.

Не на первой полосе. В репортаже с какого-то благотворительного забега (странное соседство, но так бывает в газетах). Групповое фото участников. И среди улыбающихся лиц…

Я замираю, не веря своим глазам. Потом срываюсь с места, несу подшивку к самому мощному свету, почти тычусь носом в пожелтевшую бумагу.

Они. Молодой Волков. Ему лет на десять меньше. Он не смотрит в камеру, смотрит на неё, на женщину рядом. И улыбается. Не той холодной, кривой усмешкой, которую я видела. А настоящей, широкой, чуть смущённой улыбкой. В его глазах – свет. Жизнь. Та самая жизнь, которую, кажется, кто-то потом выключил.

А она… Анна Тихонова. Журналистка. Её лицо повёрнуто к нему, она смеётся, запрокинув голову. Длинные тёмные волосы, умные, живые глаза. Она красива. И между ними на фото – не просто профессиональная симпатия. Там – близость. Интимность, которую не скрыть. Он обнял её за плечи, его пальцы слегка сжимают её руку.

Мои собственные пальцы дрожат, когда я беру лупу. Рассматриваю каждую деталь. Её лицо. Его лицо. Эту улыбку, от которой сейчас, через десятилетие, становится физически больно.

Первая жертва «Хронометриста». Та самая, с которой всё началось. Та, чью смерть списали на несчастный случай – падение с лестницы в подъезде. Я видела её фото в деле, мёртвое, восковое. И теперь вижу живое. Смеющееся. Смотрящее с любовью на Алексея Волкова.

Весь воздух вырывается из лёгких. Я откидываюсь на стул, и мир вокруг плывёт. Все кусочки пазла, все догадки, всё холодное понимание – всё это обрушивается в одну точку с оглушительным грохотом.

Это не просто месть за проваленное дело. Это – личное. Убили его женщину. Убили Анну. И, судя по тому, как дело «Хронос» было похоронено, сделали это те, против кого она писала и кого он пытался посадить.

А он… Боже всемогущий. Он всё это время знал. Знал, что первая жертва – не случайность. Знал, что убийца связан с делом «Хронос». Знал, что мстит, в том числе, и ему.

И он молчал. Он вёл это новое дело, делал вид, что ищет маньяка, и при этом сажал в тюрьму невиновного бухгалтера. Зачем? Чтобы убийца… что? Успокоился? Поверил, что Волков слеп и глуп? Или чтобы он продолжал, выманивая на свет старых демонов, а Волков в это время… что? Что он делал все эти месяцы?!

Гнев сменяется леденящим ужасом. Я смотрю на его улыбающееся лицо на фото, а потом представляю его холодную маску в зале суда, когда он требовал заключения для Миронова. Какая бездна боли, какая ярость должна скрываться за этой маской? И какая железная воля – годами играть роль циничного карьериста, чтобы… чтобы что? Добиться своей мести? Поймать убийцу Анны? Или докопаться до тех, кто стоял за её убийством?

Я аккуратно, с почти благоговейным трепетом, делаю копию фотографии на свой телефон. Бумага хрустит под стеклом сканера, как будто протестует против вторжения в прошлое.

У меня теперь есть не улика. У меня есть ключ. Код к его молчанию. К его жестокости. К его игре.

Но этот ключ не открывает дверь к спасению Игоря Миронова. Он открывает дверь в личный ад Алексея Волкова. И я не знаю, хватит ли у меня смелости туда войти. Потому что теперь я понимаю – я воюю не просто с жестоким следователем. Я впуталась в войну между двумя призраками из прошлого. Между мстителем, убивающим за старую кровь, и человеком, который, возможно, уже давно мёртв внутри и лишь использует это дело, чтобы добиться своей правды.

Я собираю вещи, руки всё ещё трясутся. Фотография жжёт память телефона, как раскалённый уголь.

Он пытался отвадить меня от архива. Угрожал. Теперь я понимаю почему. Это его боль. Его открытая рана. И он не хотел, чтобы я, посторонняя, тыкала в неё пальцами.

Слишком поздно, Волков. Я уже здесь. Я видела твою улыбку. И теперь я никогда не смогу смотреть на твою