Волк. Игра на опережение - Лиза Бетт Страница 6

В голове выстраивается логическая цепь, холодная и неопровержимая. Это не ошибка. Это система.

Я заказываю такси и по дороге в контору набрасываю в уме текст ходатайства. Каждое слово будет отточенным, как хирургический скальпель. Не эмоции. Факты. Нарушения. Процессуальный кодекс – моя библия, и я буду цитировать ее, как фанатик.

ХОДАТАЙСТВО

Об исключении доказательств, полученных с нарушением УПК РФ…

О проверке достоверности показаний свидетеля Петрова С.И., с учетом несоответствия его показаний объективной обстановке…

О проведении повторной, независимой экспертизы вещественного доказательства (куртка), с установлением точного времени нахождения предмета в указанном месте…

О приобщении к материалам дела свидетельских показаний (новых, тех, кого «отшили»), а также о рассмотрении вопроса о давлении на свидетелей со стороны…

Я останавливаю мысль. «Со стороны неустановленных лиц». Пока. Пока я не соберу достаточно, чтобы назвать имя. Но в приватной беседе с судьей я намекну. Я обязана намекнуть. Пусть у него зачешется.

В конторе я не включаю свет. Сажусь за компьютер в полумраке. Синий экран освещает мое лицо в темноте. Я начинаю печатать. Стук клавиш – это дробь барабана. Это мое оружие. Не крик, не скандал. А холодная, неумолимая буква закона, которую они же сами и написали.

И пока я пишу, образ Волкова не уходит. Он стоит за спиной, его тень падает на монитор. Я ненавижу его. Искренне, всеми фибрами души. За его цинизм. За то спокойствие, с которым он ломает судьбы. За ту самую, чертову, физическую убедительность, которая заставляет сомневаться – а может, он и прав? Может, так и надо? Сильная рука, порядок, любая цена?

Нет. Не любая.

Я не позволю.

Я дописываю ходатайство и отправляю его на печать. Бумага выезжает из принтера теплая, пахнущая тонером. Это начало. Первый контрудар.

Завтра я брошу эти листы ему, его прокурору и судье на стол. И посмотрю в его каменные глаза, когда он поймет, что его «конструктор» разбирают по винтикам. Не эмоциями. Статьями.

И пусть ненавидит меня в ответ. Пусть. Это будет честный бой. А я готова сражаться до конца. Чтобы доказать ему, себе и всем остальным, что его «выеденное яйцо» – это и есть вся его гнилая, продажная система. И я разобью его вдребезги.

ГЛАВА 7

Зал суда пахнет старым деревом, пылью и затаенной ложью. Здесь даже воздух кажется формальным, прогнанным через сотни таких же процессов. Я стою у стола обвинения, ощущая тяжесть погон на плечах, как доспехи. Но сегодня это не доспехи – это ярмо. И ярмо это – она.

Я чувствую её взгляд на своей спине. Не осязаю – чувствую кожей. Точно так же, как чувствуешь тепло от раскалённой плиты, даже не касаясь её. Он прожигает ткань мундира. Она сидит за своим столом, и от неё исходит холодная, сфокусированная ярость, как от лазера.

Судья, уставшая женщина с лицом, на котором навечно отпечаталась скука от человеческой мерзости, открывает заседание. Я подаю свои ходатайства: об избрании меры пресечения, о приобщении доказательств. Говорю ровно, чётко, как отбарабниваю давно заученный текст. Каждое слово оседает в протоколе мёртвым грузом. «Имеются», «установлено», «свидетель показал». Картонная крепость растёт на глазах у всех.

И вот её очередь.

Она встаёт. Не просто поднимается – она будто вырастает из-за стола, и весь её невысокий рост наполняется такой концентрацией силы, что даже судья перестаёт барабанить пальцами по папке.

– Уважаемый суд, – её голос звенит в тишине, чистый и острый, как осколок хрусталя. – Защита настаивает на полном исключении так называемой «доказательственной базы» обвинения, как собранной с грубейшими, я бы сказала, вопиющими нарушениями закона.

Она начинает. И это не речь. Это вскрытие. Хладнокровное, методичное, под аплодисменты статей УПК.

– Свидетель Петров. Его показания противоречат акту осмотра места происшествия об отсутствии освещения. Вопрос: либо свидетель обладает кошачьим зрением, либо его показания – плод чьей-то фантазии, которую он заучил.

Судья смотрит на меня. Я делаю каменное лицо. «Не возражаю, ваша честь. Достоверность – вопрос оценки суда». Чёрт возьми.

– Вещественное доказательство – куртка, – она поднимает фотографию, как трофей. – Обнаружена на открытой свалке спустя сорок восемь часов после преступления, в период осадков. Однако следы крови, по заключению эксперта, «хорошей сохранности». Это противоречит элементарным законам биологии и логики. Складывается впечатление, что предмет был помещён туда значительно позже. Защита требует независимой экспертизы с установлением точного времени попадания предмета в указанную локацию.

В её голосе звучит уже не просто критика. Звучит обвинение. Прямое, немедленное. И оно адресовано не абстрактному «следствию». Оно адресовано мне. Лично.

– Анонимный «звонок», который стал единственным основанием для интереса к моему подзащитному, – продолжает она, и её взгляд, наконец, отрывается от бумаг и впивается в меня. – Звонок, по странному стечению обстоятельств, не записан, личность звонящего не установлена, но именно он запустил весь этот конвейер. Удобно, не правда ли?

В зале начинается лёгкий шёпот. Прокурор, молодой и нервный, ёрзает на стуле. Я продолжаю стоять неподвижно. Но внутри всё сжимается в тугой, раскалённый ком.

– Но самое главное, уважаемый суд, – она понижает голос, и от этого каждое слово становится весомее, – это давление на свидетелей. Защита располагает информацией, что первоначальное алиби подсудимого, подтверждённое соседом, «рассыпалось» после визита к данному свидетелю неизвестных лиц. Более того, сам подсудимый указывает на психологическое давление в ходе допросов, на навязывание ему определённых показаний.

Тишина в зале теперь абсолютная. Судья смотрит на неё поверх очков.

– У вас есть доказательства давления, адвокат Соколова? Конкретные факты? Или это лишь предположения защиты?

– На данном этапе – информация, требующая проверки, которую следствие, возглавляемое господином Волковым, – она снова смотрит на меня, и в её глазах – холодный огонь, – проводить отказывается. Или, что более вероятно, проводит в одном направлении: в сторону обвинения любой ценой.

Это уже слишком. Это публичное, в зале суда, обвинение в фабрикации.

Прокурор вскакивает.

– Ваша честь! Защита позволяет себе оскорбительные, голословные…

– Это не голословные утверждения! – её голос взрывается, перекрывая его. Она поворачивается ко мне, и теперь её слова летят, как отточенные кинжалы, прямо в грудь. – Это логика! Логика дела, в котором все улики подобраны так удобно, что это кричит о подлоге! Когда следователь игнорирует очевидные противоречия, когда он закрывает глаза на давление на свидетелей, когда он строит обвинение на песке анонимок и «случайных» находок – это